Что почитать

LiveLib.ru — самая большая в рунете коллекция рецензий. У нас можно создать тематическую подборку книг, составить биографию любимого писателя, получить рекомендацию, почитать отзывы о книгах, узнать рейтинг лучших книг года или месяца по мнению самих читателей.

Дневник читателя онлайн

LiveLib.ru — ваша личная библиотека. С нашей помощью вы всегда сможете вспомнить, что читали в прошлом году, какие цитаты понравились вам больше всего, поведать миру собственное мнение в формате отзыва, рецензии или блога.

Сообщество читателей книг

LiveLib.ru — сервис для общения. Здесь можно найти единомышленников, которым нравятся ваши любимые книги; узнать, какие новинки сегодня на слуху; обсудить классику, которая никогда не выходит из моды; пообщаться на любые темы на книжном форуме.

Вы можете зайти на Лайвлиб, используя свой аккаунт в других социальных сетях:

Рецензия на книгу «Другая история русского искусства»

MrBlonde MrBlonde 20 апреля 2014 г., 16:20
Другая история русского искусства

“Другая история русского искусства”? Подожжённый спичечный коробок с Пушкиным на обложке? Да кто такой вообще этот парень, Бобриков?! Уж не носовский ли он фоменко, не собрался ли ниспровергать? А может он вообще того, в креативном пространстве обитает и луки плодит? Сейчас на такого напороться – проще простого.

К счастью, здесь не тот случай. Доцент СПбГУ искусствовед Алексей Бобриков против девятого вала не ходит и мишек из соснового бора не обижает. Никакой альтернативной истории – лишь другие акценты и отсутствие истерики над букварём с золотой рожью. Бобриков спорит не с русским искусством как таковым, а с его казённой стасовско-советской трактовкой. Вкратце остановимся на ней, чтобы определить точку отсчёта.

Владимир Стасов (1824-1906), один из первых русских критиков искусства, поддерживал два известнейших объединения – “Могучую кучку” композиторов и “Товарищество передвижных художественных выставок” (“передвижники”), артель живописцев. Он активно пропагандировал творчество мастеров, обратившихся к социальной, народной тематике, позже – к “славянству”, историзму и этнографии. По Стасову, разрыв группы студентов во главе с Иваном Крамским с Академией художеств в 1863 году стал поворотным пунктом в истории русского искусства, концом академической традиции. Новое поколение художников ушло от элитарности салона, начав рисовать народ и для народа. Разумеется, стасовские взгляды были много сложнее, но советская официозная критика с 1940-ых стала использовать их как базис собственной вульгарной трактовки русского искусства. Согласно ей, творчество передвижников объявлялось органичным звеном борьбы с самодержавием. Более того, наследие Репина, Перова, Васнецова и других провозгласили образцовым для каждого советского художника, пишущего в жанре социалистического реализма, единственного официально одобренного художественного метода. Таким образом, живопись 1860-1880-ых годов стала синонимом русского искусства в целом, а образы богатырей, сказочных существ и зверей превратились в предмет советского масскульта. Понятно, что такая метаморфоза крайне отрицательно сказалась на восприятии этих объектов искусства, по сути, превратив их в кич.

Книга Алексея Бобрикова как раз и пытается “вернуть” передвижников (и не только их) в пространство искусствоведения, реанимировать забытые или неочевидные смыслы известных картин. Вот несколько методов, использованных автором:

1. Историзм. В книге прослеживается эволюция русской живописи и (в меньшей степени) скульптуры в Петербургский период (для красоты: 1709-1909 гг.) истории. Бобриков выделяет несколько десятков больших и малых эпох на этом пути. Иногда их хронологические рамки совпадают с годами правления того или иного царя (“петровское искусство”), но чаще – с годами активности главнейших авторов (“эпоха Перова”, “эпоха Верещагина”), а порой и вовсе размыты (“новый реализм”). В книге история и искусство тесно связаны, а художники непосредственно реагируют на “дух времени”, изображая войну 1812 года, среднеазиатские походы или драму Освобождения. В согласии с общим ходом истории сменяются и художественные методы: примитивизм, сентиментализм, реализм… Развитие происходит не всегда прямолинейно, и искусство часто “переизобретает” себя заново: идиллия позднего Левицкого возвращается в школе Венецианова, анекдот Федотова подхватывают московские передвижники и т.д.

2. Использование сторонней и незатёртой терминологии. Как исследователь, Бобриков опирается на дореволюционные труды или раннюю советскую школу 1920-ых годов, особенно часто ссылаясь на Бенуа и Грабаря. Отсюда термины, которые нечасто теперь встретишь в критических работах, например, “скурильность” – грубое шутовство, пошлость. Для некоторых художественных эпох находятся подходящие западные понятия: так, малоразмерная, умиротворённая, уютная живопись 1820-ых – это русский бидермейер, раз за разом появляющийся в застойные времена. Эффект Брюллова, внутренняя светимость его персонажей, назван люминизмом, а творчество мастерских Абрамцево – это кич, ни много ни мало.

3. Взаимовлияния западного и отечественного искусства. Вырвавшись, благодаря Петру, из изоляции, отечественная живопись далее следовала в русле европейской традиции, пройдя и стадии рококо, и классицизма, и ампира, и реализма, с русскими особенностями, разумеется. Такими, например, как постоянное возвращение примитивности, кукольности в портрет или негероическая интерпретация Античности. В России работают западные художники и наоборот, и такие шедевры, как “Медный всадник” Фальконе, “Последний день Помпеи” Брюллова и “Явление Христа народу” Иванова появляются в результате сложного взаимодействия местной культуры и пришельца с холстом. Влияние восточного академизма Жерома на Семирадского и Бруни; импрессионизма на этюды Коровина; широкого мазка у Цорна на Серова и Сомова, триумф России на выставке в Париже в 1900 и “Русские сезоны” – всё это большая история нашей живописи как части мировой культуры.

4. Художник-бизнесмен. Важная часть “Другой истории…” – взаимоотношения художников с публикой и власть имущими. Артель передвижников создавалась для получения заработков, о чём честно пишет Крамской. Репин, Суриков, Васнецов и другие создавали популярные произведения, сознательно рассчитанные на “поражающий эффект”. Перед репинским “Иваном Грозным” падали в обморок – настоящая эстетизация насилия, а Верещагин собирал огромные залы на свою “балканскую серию”. Бобриков отслеживает как бизнесмен победил в художниках творца, и поздние передвижники застыли в болоте исторической живописи, столь удобной для патриотической пропаганды. Они сами превратились в академиков, и следующему поколению художников пришлось изобретать петербургский миф, декадентский портрет и модернистскую иконопись. Оттуда – один шаг до революции.

5. Манера письма и “оживление” художника. У Бобрикова известные со школы титаны вновь “очеловечиваются”, и их напряжённые художественные поиски отражают драму и иронию русской жизни. Александр Иванов всю жизнь работал над мессианской великой картиной, но пришёл в тупик безжизненных образов, Павел Федотов высмеял абсурд и мелочность жизни маленьких людей, но не дожил до торжества своего метода. Брюллов был раздавлен обрушившейся на него славой, а Врубеля живопись попросту свела с ума... Трагические биографии русских художников дополнены неожиданными, иногда спорными, трактовками их творчества. Здесь Куинджи – ловкий манипулятор, а Репин – убеждённый ломброзианец, подчёркивающий физику тела, а не характер. Здесь исследуются преемственность световых эффектов, серый колорит перовской школы, солдафонная живопись николаевских времён и отсутствующий вкус Стасова…

В итоге “Другую историю…” будет интересно прочитать как критику-профессионалу, знающему все слабые места рассуждений Бобрикова, так и каждому любознательному читателю, который хочет проверить, что же на самом деле скрывается под фантиком с “Мишками в сосновом бору” – шоколад или обманка.

Рецензия на книгу «Именины сердца. Разговоры с русской литературой»

LadaVa LadaVa 20 апреля 2014 г., 21:19

Именины сердца. Разговоры с русской литературой

Несколько малоприятных людей беседуют о... нет, не о литературе.
О литературной тусовке, в основном. Кто с кем, какую премию, в каких журналах, газетах, что будет говорить княгиня Марья Алексеевна... В роли княгини у нас Дмитрий Быков. Все в разговорах измеряется Быковым. Начинаем мы с признания Быкова главным смотрящим по современной литературе, а потом пару вопросов друг о друге и вот вам уже и именины сердца.
Именины тоже какие-то тусовочные, потому как все приглашенные друг друга похваливая, покусывают и, покусывая, поглаживают.
Друзья! Скажите , если вы взялись читать о современной литературе, вам правда будет интересно кто с кем пил и кто в каком журнале тусовался? Кто с кем в одном купе ехал на очередной писательский съезд?
Ладно, это не повод называть незнакомых людей малоприятными. Но вот это уже повод:
— А жил тогда один?
— Да, была до этого женщина, но она что-то засобиралась и убыла в государство Израиль где-то в 92-м.
— О как! Остановимся на секунду, тут интересно. Всеволод, а почему русские поэты так любят жить с еврейками?
— Ну, я тянулся к «интеллигэнтности» — а что-то русские интеллигенты женского пола не попадались мне. А с другой стороны, какое-то чувство неполноценности перед евреями было. И, грубо говоря, осуществление полового акта помогало избавиться от комплексов. (Смеется. — З.П.) Они тут такие умные, ученые, а мы тут их щас…

Интервью с поэтом, между прочим. Читай сам свои стихи, гнида. Не знаю я тебя, и правильно. Кому ты вообще нужен.
Что характерно, в основном из списка интервьюируемых я никого и не знаю. Исключения составили Варламов, Лукьяненко и Алексей Иванов. Интервью Алексея Иванова единственное, которое заинтересовало.
В остальном... меня целую книгу пытались убедить, что авторы известные, а аргументом было то, что все они друг друга знают, такая закольцовочка. Прилепин специально интересовался: "Этого знаешь? А этого?". "Знаю, - отвечает собеседник, - так... мелковат, расти ему еще и расти. Ну, Быков, конечно, гигант, а этот, про которого ты, Захар спросил, слабенько... слабенько...". Интервью с Быковым, кстати, отсутствует.

Почему все эти беседы с невротическими личностями носят название "Именины сердца", нихт ферштеен. Даст ист фантастиш.
Спасибо могу сказать только Варламову. Он в интервью кратко сформулировал свое отношение к писателям, о которых писал ЖЗЛовские томики. Мне вот этих сформулированных мыслей в свое время не хватило, когда я читала о Пришвине. Теперь понятно. Даже думаю замахнуться на Алексея Толстого. Очень уж интересно он о нем высказался:

Алексей Толстой — русский Ретт Батлер и Скарлетт О'Хара в одном лице. «Никогда моя семья не будет голодать» и — не голодала. Пример поразительной живучести русского человека, национальная идея нашей истории во плоти.


И еще одну книжечку - может быть! - проверю на предмет интересности. Заранее не скажу какую. Но это скудный итог при такой громкой заявке. Называлось-то всё: "Именины сердца. Разговоры с русской литературой"

Рецензия на книгу «Путешествие на край ночи»

rhanigusto rhanigusto 21 апреля 2014 г., 13:38
Путешествие на край ночи

…одиссея безотрадной иронии…

…«Путешествие на край ночи» Луи-Фердинанда Селина, вопреки мнению большинства соприкоснувшихся, никакая не автобиография. Произведение художественное, пусть и на автобиографической основе. Но, всё это обмусолено, и не раз. Как и то, что Селин в первом романе выдумывает себе героя-двойника, а тот заводит несуществующего попутчика. Ей-богу, композиционно-прикладная пунктуационная диакритика в действии: двоеточие после двоеточия, а над ним ещё одно; последнее указывает на причины предыдущего; а то, что сверху, поясняет первое и дополняет второе. Трудно же, однако, от самого себя избавиться…

…кавардак типологий продолжает название «Путешествия». Которое, опять-таки, и не название вовсе. И даже не аллегория. Натурально — путевой лист. Главгерой — некто Фердинан Бардамю — французский подданный, солдат, колонизатор, африканер, иммигрант, фельдшер, статист кордебалета, повеса, аффектатор, директор дурдома (…sic!..) и чёрт-знает-кто-ещё на протяжении всего романа последовательно проваливается в череду выстроенных в карнавальный ряд персональных полубредовых преисподней. В первозданной пучине кошмара которых тонет, выныривает, отплёвывается и снова уходит на глубину в уроборосском замкнутом цикле. Точно так же, как и Селину для пущей убедительности сознательно перевирающему географию и хронологию, воспалённому сознанию протагониста раз за разом приходится вынужденно, насильственно перекраивать реальность текста, дабы в ней мог без стеснения поместиться этот самый выдуманный двойник…

…сегодняшний читатель, впитывая такое, чувствует себя зрителем какого-то курьёзного реалити-шоу. В прайм-тайм с прямым эфиром из огненной геенны: тут и смешно, и жутко, и волосы дыбом, и некуда отвернуться. Скоморошный, мозаичный, склеенный из груды отработанного, изжаренного рентгеновскими лучами папье-маше, ритм текста не даёт, однако, не только расслабиться и отвлечься, но и даже помыслить о том, что это самая трансляция повествования может когда-нибудь закончиться. Удивительно многомерно мрачное и, вместе с тем, упругое, обособленно поэтичное повествование. Абсолютная правда которого состоит в том, что живым из бытия ещё никто не выбирался. В этом смысле селиновский Бардамю оборачивается не биографическим отблеском, а чуть ли не мифическим Агасфером. Пускаясь в не имеющее начала и тем более конца странствование по изгибам кружева реальности. Пронизывая ткань двадцатого столетия воспалёнными корпускулами собственного юродства. Но, при всём «свинстве», потоках нецензурной брани и ненасытной мясницкой расчленёнке «Путешествие» — определённо смешная книга. Текст кишмя кишит жуткой, негранёной мощи цитатами-утверждениями: «Чтобы командовать, мало иметь кепи — нужны войска», или «Кино можно пользоваться час-другой, как проституткой». Каково, а?..

…в текст Селина влипаешь, как в паутину. Густую и вязкую. И потом уже, куда не глянешь — всюду она. Слова, одно за другим, бесконечными вереницами тянутся за предложениями; а те, в свою очередь, налипают друг на друга, раздуваясь целыми абзацами. И как ни всматривайся — конца-края этому не видать. Подсуконная сторона селиновских интонаций такова, что тут, внутри — натурально текстовая чёрная дыра. Угольно-смоляная с миллионом клыков книжная Харибда. Антрацитовая червоточина провала в тканях реальности. Из тех, что темнее самой полночи и стылее всех замерзших озёр ада. Литературная потусторонняя трясина. Против и вопреки читательской воле с утробным, ненасытным чавканьем поглощающая все чаяния и грёзы. Не говоря уже о надежде на новый светлый день и вере в человечество. Словно в одном из углов Большой Ночи специально для читателя выкроили маленькую ночь. Всё, как у Ницше: чем дольше вчитываешься, тем быстрее понимаешь — покойник Селин со своим агонизирующим безвременьем распирающе актуален и по сей день. Книга просто про жизнь. Такую, какой она была, есть и всегда останется. Мир ведь уже закончился. Как раз успеете сморгнуть тянущую пустоту внутри глаз, пока его перезапускают вновь…

Рецензия на книгу «Похороны Великой Мамы»

majj-s majj-s 18 апреля 2014 г., 14:38
Похороны Великой Мамы

Люблю магический реализм, давно и нежно. И столько написанного в этом направлении перечитано. А с самой заметной фигурой жанра не случилось. В юности, помню, поклонник, решивший поразить ученностию, вещал о человеке, обладавшем непомерных размеров, гм, физиологической особенностью. Что не позволяло ему строить отношения с женщинами. Это, мол, и явилось основой сюжета нобелевского романа Маркеса "Сто лет одиночества". Герой, надо полагать, в силу особенности, одинок был. "Сто лет?" - скептически спросила. Что-то промямлил человек в ответ, из чего заключила: не просвещение безграмотных двигало им, но желание... ну в общем другое.

Много воды с тех пор утекло, за юношу успела выйти замуж и развестись, а от Маркеса, испуганная давним тем рассказом, все держалась подальше. Но как-то сказала себе: Пора!, купила черную книгу с золотым тиснением, извещавшем о том же Нобеле, принялась читать и, ну бросила, в общем. Такой тягучей мутью показалось. Она и сейчас стоит на полке, та книга, пару дней назад даже протягивала очередной раз руку, да одернула. (время от времени этот ритуал повторяется с цикличностью, достойной гениального романа).

А сегодня такой день, когда все о них вспомнили. И о романе, и о создателе. Подумалось, что надо бы уже представление составить о том, чего лишилась, хоть по Вике. Оказалось - многого. Даже сухим протокольным языком изложенная череда насилий, убийств, инцестов, предательств, подлостей и изуверств заняла внушительного объема статью. И даже через сухой протокольный, незнамо-каким образом просочилась любовь писателя к городу и населяющим его людям. Не так - нежелание судить, которое подлинный, в моем понимании, гуманизм.

И прочла "Похороны Великой Мамы". Ошеломленная и очарованная величием эпохальной картины, равно вмещающей "демократические права и свободы" и кучки темнеющей субстанции, которые имеют свойство оставаться за большим скоплением народу. Что она, кто она, единовластная диктаторша, подчинившая себе и напрочь лишившая воли всех на своей земле, от президента, до последнего пеона? Отчего так велика ее единоличная власть. Никакой латифундист, скольких бы ни был он земель самодержцем, подобной не обладает.

Глава мафиозного картеля? Тогда понятны экивоки, к которым пришлось прибегнуть, чтобы обеспечить легитимное присутствие президента на похоронах. Но это же абсурд. Разве есть такие влиятельные мафиозные кланы, которые распространили бы власть до Ватикана? Да и не суть важно, человек, группа лиц или явление. У нас, вон, свой мертвец есть, обладавший при жизни невероятной властью, а после смерти, словно бы, еще значительнее ставший. Тоже забальзамированный и до сих пор все никак земле не предадут его, бедолажку.

Пока живы люди, они будут искать, на чьи плечи переложить ответственность за тяжесть принятых решений, под чью руку встать. И застонать, когда рука эта окажется непомерно тяжелой. И свергнуть или дождаться естественной кончины, предать земле, сплясать джигу-дрыгу и оглядеться в поисках следующего, на чьи плечи... Важно не судить, чего не можешь изменить. И фиксировать, как с каждым следующим витком размыкается очередная скрепа: там ребенок от любви родился, здесь кольцо с бриллиантом досталось племяннице, которая не в семье оставит, а церкви отдаст. Как все разомкнутся, так и наступит оно, счастье. Или не наступит. Главное - не судить.

Рецензия на книгу «Замок»

fullback34 fullback34 18 апреля 2014 г., 13:15
Замок

Постижимо ли непостижимое?
Логичен ли абсурд?
Уродлива ли красота?

Линейка подобных вопросов – бесконечна. Ответы – определенны в собственной неопределенности. Линейка вопросов вроде бы и бесконечна, но в итоге приводит к началу. А, значит, и топология логики абсурда, постижимости бесконечности или уродства красоты, имеет форму круга. Замкнутость и обращенность на себя. Отсюда – либо бесконечный нарциссизм, либо разрушительная саморефлексия. Самокопание на старый манер. Что было «выбрано» Кафкой – почитайте Франца Кафку.

Наверное, всегда возникает вопрос: как всё это могло прийти в голову? «Всё это» - Кафка, процесс и замок и рассказы. Кафка без «всего этого» - наверное, его «Из дневников». Итак: как всё это могло прийти в голову? Думаю, рецепт безобразно прост. Много таланта (а для меня Кафка – гениален). Много переживаний. Обостренное до болезненности, как сказал бы Достоевский, восприяние – мира, себя и собственной судьбы. Достаточно «свободного» времени. Микст – взрывоопасен. Ну он и взорвался. Помните ли вы памятник Кафке в Праге? Ну вот как-то так и есть.

Что, Кафка был первым, кто увидел всю нелепость, абсурдность невротичного государства, пытающегося снять собственный невротизм максимальным упорядочиванием общественных нравов и государственного же управления? Нет, конечно. У любого мыслящего человека возникали сходные чувства и размышления. У любого, даже и не обладающего литературными талантами. Был ли Кафка первым, таковым талантом обладающим? Нет, конечно же. У него столь же гениальные предшественники – Гоголь и Достоевский.

Представим себе ежедневно приходящего на службу в страховую компанию «нервического» молодого человека, мужчину, вообще не стремящегося к какому-то карьерному росту. По причине бессмысленности в его понимании самой службы. Тупая и бессмысленная? Да. Ненавистная? Абсолютли. Но кормящая, так или иначе. Это как с ранним Пелевиным, не сразу ушедшим в профессиональную литературу. Представить ситуацию этого молодого человека тем более не так сложно, потому как большинство креативного ли класса, офисного ли планктона, - определения суть дело вкуса, - так и живет-трудится, быстренько сделав «основную» работу, занимается рефлексией или чем-то там ещё. Но, безусловно, одно: чтобы получился «Замок» помимо таланта и воли необходимо знание фактуры. А этого у пражского гения было более чем.

Не думаю, что будет офигительно смелым утверждение о том, что лично для Кафки Замок – это фигура отца. В классическом виде. А есть ли в романе фигура матери? Думаю, что Гардена, трактирщица, - ну уж очень мутная такая фигура. Предположение, что она – это фигура матери – такое предположение будет офигительно смелым. Смелым до офигелья. Возможно, столь же офигительно глупым. Кто их, этих Кафок, знает! Мы в пражских университетах не учились!
Несколько прочитанных романов (Бёлль, Томас Манн, Джойс и, конечно, наш автор) открыли для меня различные способы миротворения. Кафка для меня – это такое насекомое-созидатель (насекомое, конечно же, метафора): он выстроит мир везде, к чему прикоснется, к любой, самой ничтожной точке, песчинке, пылинке, былинке. Через какое-то время здесь обязательно будет нечто, какое-то сооружение, в котором можно укрыться (укрыться, уединиться – разве не это было эмоциональной доминантой поведения самого Кафки?!), переждать, дождаться лучших времен. Посмотрите, что он делает с персонажами – к кому бы он не прикоснулся, обязательно здесь будет что-то, что защитит, прикроет, что обязательно будет интересным, как минимум, и непростым как максимум. Ну, например, Пепи. Никто и звать никак – так сегодня выражаются в подобных случаях. Но что это? Она начинает говорить. И что? А то, что она – не моль бледная, тварь дрожащая и бессловесная. Она маленький-маленький, но человек! И сердце у неё, пусть и не замысловатое (уж прощу прощения за корявое слово), но теплое, доброе, сердце человека у неё. И ум – да, незамысловатый, но по-человечески простой, даже ясный. И душа у неё – совестливая, пусть и своей правдой.
Миростроительство автора ведь на самом деле удивительное. Строить миры из абсолютной сингулярности, наделять их гуманистическими смыслами – дело божественное. Наш автор с этим справляется изрядно. Разве кого-то смущает незаконченность романа? Да ради бога! Как творить законченные миры, являющиеся в то же время составными частями друг друга? Это – к Францу Кафке.

Для меня счастье – находить в себе какую-то каплю человеколюбия Кафки, его гуманизма.
Книжку, конечно, к прочтению. Из подборки «100 книг, которые необходимо прочесть прежде, чем…»

Рецензия на книгу «Если однажды зимней ночью путник»

fourour fourour 18 апреля 2014 г., 22:36
Если однажды зимней ночью путник
"Если однажды зимней ночью путник, неподалеку от хутора Мальборк, над крутым косогором склонившись, не страшась ветра и головокружения, смотрит вниз, где сгущается тьма, в сети перекрещенных линий, в сети перепутанных линий, на лужайке, залитой лунным светом, вкруг зияющей ямы. —Что ждет его в самом конце? - спрашивает он, с нетерпением ожидая ответа".

Так, сейчас будет громкое заявление. Этот роман – одна их самых запоминающихся и уж точно самая необычная книга, которая когда-либо попадала в мои руки. Фух, сказала.
Если однажды весенней ночью лайвлибовец или долгопрогулочник, читая ленту ЛЛ, увидит этот отзыв, вспомнит о каком-нибудь дальнем знакомом, восторженно настаивающем на немедленном и безотлагательном прочтении этого романа Кальвино, если, увидев упоминание этой книге, читатель внезапно почувствует порыв немедленно начать чтение (а такое бывает), то я должна предупредить его. Внимание! Если вы хотите насладиться этой книгой до самого конца, то, пожалуйста, не читайте дальше этот текст. Невовремя узнав о замысле автора, о котором я буду рассказывать чуть ниже, держа с самого начала в голове его задумку, вы, читатель, лишитесь того удивления, которое неизбежно по прошествии первых глав, а потом и радостного предвкушения великолепной книги в перерывах между главами. Все. Спойлеры убьют эту книгу. Уходите. Не читайте дальше.


Итак, за что автора надо целовать и петь ему дифирамбы, — это композиция. Она великолепна. Кальвино сбивает с толку с самого начала, не давая понять, какой же сюжет является основным. Постепенно становится ясно, что "Если однажды зимней ночью спутник" рассказывает о твоих приключениях, Читатель. Автор обращается к тебе лично; глаголы, стоящие в втором лице единственного числа, заботливые вопросы о твоем самочувствии сбивают с толку, ведь всегда даже самые погружающие в свой маленький мирок книги не заставляют тебя участвовать в сюжете, ты остаешься тихим зрителем, наблюдающем со стороны, а здесь ты силой вовлечен, и никуда не денешься.
Если архитектонику некоторых классических романов принято сравнивать с готическими соборами, то это произведение по строению напоминает мне сингапурский мост Хеликс, конструкция которого схожа с молекулой ДНК. Автор, бессовестно-великолепно заигрывая с читателем (или Читателем? с обоими), выстраивает примерно подобное: центральным столбиком азотистых оснований \ дорогой моста служит основная линия Читателя, а витками сахарно-фосфатных соединений \ стальными витками туннельных опорных конструкций видится те десять сюжетов, развязку которых он, то есть Ты, Читатель, не можешь разузнать.
Мне показалось, что по сравнению с сюжетами внутренних недочитанных книг центральный сюжет про Читателя смотрится довольно блекло и несуразно. Да, само решение очень неожиданно, но эти непонятные приключения читателя выглядят как странный нелогичный сон, от которого просыпаешься в душный вечер с головной болью.

Этот мелкий недочет с лихвой компенсируется прекрасными побочными незаконченными сюжетами. Их самобытность и разноплановость просто приводит в восторг. Тут и начинающаяся на вечернем вокзале детективная история, и пряный быт албанской деревни, и эротические переживания японца, и сумрачный дневник рефлексирующего англичанина, отдыхающего на курорте, и гармоничный любовный треугольник (см. к\ф «Мечтатели») во время революции, и попытки спрятать труп главаря мафии.. Внимательно читая, читатель вполне может ощутить, что незаконченные сюжеты были написаны одним человеком, но с первого взгляда, с первой прочитки остается только восхищение автором, который смог написать такие разные по настроению и атмосфере истории.
Еще хочу признаться, что в конце предпоследней главы, которая про библиотеку, когда замысел автора закольцевался, я немного задохнулась, мне пришлось опустить читалку, пару минут смотреть на мелькающие трубы за окном вагона метро и тихо повторять: “Офигеть, аааа, вот это да, офигеть”.
Читайте. В общем-то, это все, что я хотела сказать.

Рецензия на книгу «A Room with a View»

peggotty peggotty 21 апреля 2014 г., 08:59
A Room with a View

Всегда занятно наблюдать, как, невзирая на все попытки эдвардианцев откреститься от духа своей литературной мамаши - с бородой Диккенса и выпученными в поисках доброй морали глазами женщины во вдовьей вуальке - викторианство бочком-бочком, но не теряя стати, просачивается в дальнейшую английскую литературу и встает возле стенки, сжимая в руках чашку ананасного пунша и приглядывая за детьми, чтоб те не слишком уж шалили словами. Литтон-Стречли мог сколько угодно изысканно поносить своих выдающихся культурологических и поколенческих предков, но роман "Комната с видом" 1908 года убедительно доказывает: викторианские литературные схемы, может, и подсохли затейливым гербарием меж неразлепленных еще первой мировой страничек книги модернизма, однако же не настолько плотно, чтобы не припахнуть чем-то знакомым напоследок.
Книжка про комнату с видом, на самом деле, страстно викторианская - начиная с безвозвратно рафинированного Форстера, взращенного армией мамок, нянек и тетушек в отсутствие в семействе мужской фигуры с бакенбардами и заканчивая трогательными попытками автора не замечать собственного желания как можно скорее поженить двух своих героев и ведя их к этому через набирающие модные обороты игольчатой иронии и рассуждений о месте женщины в обществе.

Прелестная Люси Ханичерч - вся, до кончиков фамилии, поствикторианская барышня приезжает во Флоренцию, сжимая в душе Бедекер и прилежно желая стать чище и добрее, ну и по крайней мере понять, что такое есть мир за пределами Суррея и маминой гостиной. Вместе с Люси во Флоренцию прибывает положенная ей компаньонка - зачерствевшая в самобичевании Шарлотта Бартлетт, персонаж не то диккенсовский, не то вудхаузовский - неопределенной духовной ориентации дама, из тех, знаете, что, доев десерт до донышка (особенно с видом на Арно), начинают немедленно вспоминать, как беспросветно прошла их жизнь в попытках пожертвовать всем ради других.

Из-за вида, впрочем, книжка и разгорается - мисс Бартлетт обнаруживает, что их поселили с видом не на реку, а значит, все равно что и обобрали, и устраивает по этому поводу в общей гостиной целый скандал - таким примерно эмоциональным накалом в те времена обладали поджатые губы у воспитанной девушки давно неженатого возраста. На стенания Шарлотты откликаются некие Эмерсоны, отец и сын, вокруг которых приличное общество описывает приличную дугу - в пансионе Бартолини собрались сплошь англичане, которые, как нынешние наши соотечественники на курорте, одним глазом ищут к кому бы родному, тагильскому прилепиться, а другим - истово ненавидят родную, отдающую шипящими и уменьшительной ласкательностью речь. Отец и сын Эмерсоны - то ли социалисты, то ли неотесанные чурбаны говорят прямо и без обиняков, и предлагают обменяться комнатами (у них с видом), при этом удивительно не по-английски рубя с плеча, а потому требуется множество этикетных фрикций с стороны приятного священника мистера Биба, чтобы и волки были целы, и овцы - вроде Шарлотты - эмоционально сыты. Но переезд все-таки свершается, и Люси, о которой все время как-то подзабываешь, получает свой вид и прелюдию к приключению. Посреди целой толпы страшно комических, будто куплеты, персонажей, которыми мог бы гордиться и Дж. Клапка Дж.: страдающая литературной немочью кропательница любовных романов мисс Лавиш, священник мистер Игер - из тех священников, что так много думают о боге, что на людей им уже давно наплевать, парочка итальянских влюбленных, две престарелых английских барышни, которые осторожно трогают заграницу пальцами ног как ненагретую воду в купальне, - посреди всех этих бедекерствующих по Флоренции персонажей - Джордж и Люси, Люси и Джордж, как мы сразу неотвратимо понимаем, были созданы автором друг для друга, но пройдет еще много страниц, включая невероятную по своей яркости, удивительно неанглийскую сцену с фиалками, прежде, чем Джордж и Люси сумеют, наконец, сюжетно прилепиться друг к другу.

Мне после прочтения показалось, что Форстеру было бы хорошо на Флоренции и остановиться, но поскольку я сама терпеть не могу читателей, которые дышат автору в ухо в полной уверенности, что тот, даже с того света прислушается к их пожеланиям, потому что в них вся соль, все вареньичко, то скажу лишь, что после Флоренции Форстер умчит Люси обратно в Суррей, где история, заметно потеряв в яркости - мало что так придет сексуальности английскому тексту как цвет и по-заграничному голубое небо - практически разовьется свадебными кольцами в другую сторону. Мы познакомимся и раззнакомимся с Сесилом, уверимся в том, что мисс Бартлетт не зря казалась нам deus в поломанной machina, поймем откуда Холлингхерст ненавязчиво стибрил чувственную сцену лесного купания в своем The Stranger's Child и, спустя некоторые нелогические кружения по тексту увидим, наконец, что Джордж и Люси, Люси и Джордж - и вздохнем с облегчением.

Рецензия на книгу «Дневник безумного старика»

Morra Morra 19 апреля 2014 г., 02:44
Дневник безумного старика

совершенно точно, статистически доказано, что все сто процентов людей ненормальны.
Кобо Абэ, "Женщина в песках"

Вторая книга Танидзаки в моём списке и, кажется, представление об авторе начинает выкристаллизовываться - эстетика, внимание к деталям, фетишизм с эротическим подтекстом (очень изящно и абсолютно не вульгарно, кстати говоря, поданный). Во многом благодаря тому, что здесь эротика - не самоцель, а скорее средство показать жизнь на склоне лет, когда возможности утрачены, а желания ещё кипят. Что особенно привлекает - хоть критики и полагают, что Танидзаки находился под сильным западным влиянием, книга очень японская, написанная явно на "внутренний рынок". Порой это вносит дополнительные сложности (подробные обсуждения буддийских сект или известных театральных актёров), но в целом скорее позволяет ощутить тот самый иной взгляд на мир.

"Дневник безумного старика" - название предельно точное, хоть мне и не очень по душе слово "безумный" (а впрочем, многие читатели и вовсе назвали бы героя старым извращенцем). Одобряю ли я старика? Нет. Более того, он кажется мне довольно мерзким и склочным типом, даже со скидкой на болезнь. А как он ведёт себя с членами семьи... воистину, надо быть буддистом, чтобы воспринимать это с безмятежным спокойствием, или японцем, чтобы считать высшей истиной мнение старшего. Отношения в семье - это вообще отдельная тема для разговора. Уж очень своеобразно всё устроено. К примеру, понятно, что состоятельный человек может нанять профессиональную сиделку. Но то, что жена заглядывает к нему несколько раз на день?.. По мне, так это гораздо безумнее (читай = неожиданнее), чем все выкрутасы старого развратника.

Но возвращаясь к названию. А стоит ли сходу обвинять кого-либо в безумстве?.. У каждого из нас в голове и сердце кипят свои страсти. И преклонение старика перед капризной красотой своей невестки - далеко не самая безумная прихоть, хоть и не безобидная, к сожалению. Чёрт с ней с моральной стороной дела, но возраст - давление скачет, нервишки пошаливают, рука болит. Вообще, какой потрясающий контраст - внешней немощности и внутренней силы. Не силы характера, но силы, чтобы снова и снова потакать своим желаниям - открыто идти наперекор или придумывать хитрые планы исподтишка, балансировать на грани, порой соскальзывая по ту сторону благоразумия.

В общем, Танидзаки в своём репертуаре - традиционные проблемы семейных отношений в неожиданном и неоднозначном виде. Ханжам просьба не беспокоить.

Рецензия на книгу «Зеркало времени»

Arlett Arlett позавчера 12:38

Зеркало времени

Когда я была маленькой, то наивно полагала, что иметь прислугу – это круто. Забыв о домашних делах, можно предаваться занятиям более интересным. Никакой тебе пылюки, борщей и утюгов. Сейчас я поменяла свои взгляды и свое личное пространство готова охранять с этим самым утюгом в одной руке и с половником в другой. Рыться в моем белье не позволю ни в прямом, ни в переносном смысле. А рыться будут, как показывает опыт всей мировой литературы. Что никогда не устанет мыть прислуга – так это косточки их хозяев. Вот уж что всегда блестит!

Обычно в свое свободное время я стою перед сложной дилеммой, чему его посвятить. Интересных занятий неизменно больше, чем свободный часов. Этот роман не оставил мне никакого выбора. Он уверенно заполучил все мое внимание без остатка.

В свои 52 года Эмили Картерет все так же прекрасна, как и 20 лет назад. Возможно, неотразимой в глазах поклонников ее делает выгодное освещение многочисленных свечей, но скорее всего дело в огромном наследстве и богатейшей усадьбе Эвенвуд, хозяйкой которой она является. Веками квартирный вопрос является яблоком раздора в семьях, что уж говорить, когда речь идет не о квартире, а об архитектурном наследии в расцвете своего блеска. Такое наследство украсит любую женщину получше водки. Простите мне мою язвительность к Эмили Картерет. Ведь она и правда безоговорочная красавица. Но какой бы прекрасной она не была, даже жирный таракан вызывает у меня больше симпатии, чем эта особа. Я хорошо понимаю все аргументы в её оправдание. В своей любви она подобна наркоману, у нее нет совести, если лишь потребность в новой дозе и ради нее миледи готова была пойти на всё. Но совесть – дама непредсказуемая. Она может появиться, когда её совсем не ждешь. Днем миледи живет в роскоши, но ночью её душе нет покоя. По нескольку раз за ночь приходится её горничной спускаться в покои к госпоже, чтобы почитать или расчесать волосы, пока та не забудется очередным тревожным сном.

К слову о горничной. Тут не так все просто. Её зовут Эсперанца Горст. В свои девятнадцать лет она работает под прикрытием не хуже профессионального тайного агента. Всю добытую информацию она хранит в секретном дневнике (которым и является роман) и пересылает в письмах во Францию мадам, которая её вырастила и воспитала, а после отправила на это задание под кодовым названием Великое Предназначение. В чем именно оно заключается, пока не знает даже сама Эсперанца. Опекунша выдает ей информацию на манер бразильского сериала – многословно, но ни о чем. Эсперанца томиться в нетерпении, узнать правду, и читатель вместе с ней. В этом есть свой резон. Чем меньше знаешь, тем меньше поводов скрывать свое знание, а значит меньше шансов провалиться.

«Она жила и дышала секретами». Эти слова очень точно характеризуют книгу в целом. Эвенвуд – огромная усадьба и места для тайн здесь предостаточно. Они копились целыми поколениями, и сейчас пришло время сорвать покровы если не со всех, то со многих. Хоть роман и является логическим продолжением Смысла ночи , но я смело рекомендую читать его как отдельное самостоятельное произведение. Знание первой части лишит вас удовольствия от доброй половины громких разоблачений. При всех моих восторгах от «Смысла ночи» должна признать, что продолжение еще лучше.

Рецензия на книгу «Внутренняя рыба. История человеческого тела с древнейших времен до наших дней»

Borg Borg 26 февраля 2014 г., 23:22
Внутренняя рыба. История человеческого тела с древнейших времен до наших дней

Будет интересно говорили они...прочитаешь быстро говорили они...

И действительно было интересно! Я очень много слышал об этой книге и поэтому именно с неё решил начать своё знакомство с серией "Элементы". Но само чтение было очень долгим...

Известный американский профессор, палеонтолог и один из первооткрывателей тиктаалика Нил Шубин поведал мне о том, почему мы выглядим так, как выглядим и никак иначе; что общего между нами и акулами;как связаны между собой наши волосы, зубы и уши. И так далее в таком же духе. Это всё очень интересно, поверьте мне! Уроки биологии в школе даже рядом не стояли. Нил рассказывает как он начинал учиться в университете, описывает свою первую экспедицию, ведает нам про свою первую находку, любезно предоставляет фотографии, восхищается своими напарниками. Нил и его компания по-настоящему любят свою работу, они готовы бесконечно долго копаться в земле, только бы найти что-нибудь интересное. Хоть бы какую-нибудь маленькую косточку, хоть бы какой-нибудь древний зуб или часть позвоночника. Палеонтология - это их призвание, это их жизнь. Я восхищаюсь этими людьми, они с полной отдачей посвящают себя любимому делу.

Всё написано очень доступным языком. Иногда складывается впечатление, что Шубин сидит напротив тебя и лично рассказывает про свои приключения и достижения. Благодаря этому первая половина книги пролетела просто на "ура". А вот потом началось совсем иное..Нил начинает повторятся. Он вновь рассказывает о том, что уже писал ранее, только немного другими словами, а потом еще и еще. А в некоторых главах ставит определенные вопросы, но так и не дает на них однозначного ответа! Меня это несколько утомляло и поэтому я иногда даже не хотел брать книгу в руки, потому что не было никакого желания снова читать то, о чём я прочитал в прошлой главе. И всё-таки хотелось бы более объемного объяснения. И более конкретного, нечего переливать из пустого в порожнее. А может я просто придираюсь? Не знаю, может быть и так.

Но несмотря на мои недовольства книга действительно хорошая и интересная. Я узнал для себя много нового и немного отвлекся от художественной литературы. Тем, кому интересны биология, археология, палеонтология, генетика - обязательно к прочтению. Но я всё-таки ставлю оценку "нейтрально" за те минусы, которые я назвал и за то, что книга очень долго мне не давалась. Даже отзыв на неё смог написать только сейчас, хотя прочитал в ноября 2013 года. Вот такие дела.

Всем спасибо за внимание!

Страницы: предыдущая следующая
1 ...
MovieLib.ru
Сайт про кино от создателей Лайвлиба!
www.movielib.ru

Самые активные читатели

индекс активности
sola-menta 4251
bezkonechno 2290
nad1204 2141
panda007 2109
lotta_la_loca 2090
kim_the_alien 1951
nevajnokto 1940
augustin_blade 1864
deeplook 1856
nezabudochka 1855