Цитаты из книги L'Œuvre

Зачем менять то, что хорошо? Разве счастье не в вечно возобновляемой близости избранных друзей?

С самого Салона Отверженных начала шириться школа пленэра, все больше ощущалось ее растущее влияние.

— Уж лучше я подохну, чем соглашусь скатиться!

- Надо бы иметь мужество и гордость покончить с собой, сотворив свой последний шедевр!

Привычка все окрашивала в унылые тона.

— С тобой совершенно невозможно разговаривать, ты постоянно попадаешь пальцем в небо.

— Мать-сыра земля, возьми меня, ведь ты прародительница всего, единственный источник жизни! Ты вечная, бессмертная, в тебе душа мира, твое семя всходит даже на камнях и зарождает наших старших братьев — деревья!.. Ощущая тебя всем своим телом, я хочу раствориться в тебе, ты сжимаешь меня в объятиях и воспламеняешь меня, тебя я перенесу в мое творчество как главный источник силы, как средство и цель, необъятное лоно, в тебе дыхание всех существ! -(Сандоз).

- Ведь мысль — продукт всего человеческого существа.

Архитектура каждого века обязана найти свой собственный стиль.

Клод не заметил в нем ничего нового, проект представлял собой лишь прилежное повторение затверженных академических формул. Разве искусства не должны двигаться вперед сомкнутым строем? Разве переворот, совершающийся в литературе, живописи, даже музыке, не способен обновить и архитектуру?

— Пленэр! Вот над чем они издеваются! Тем лучше! Они сами нам подсказали. (...). Пусть существует отныне школа пленэра!

— Каждый глуп на свой лад.

Не наступил ли наконец долгожданный рассвет, нарождающийся день нового искусства?

Надо быть сверхсумасшедшим, чтобы выставить подобную картину. Ну разве не глупо надеяться на интеллект публики?

— Они осмеяли также и Делакруа. Они издевались над Курбе. Ненавистные ничтожества, тупые палачи! — Эти же самые освистали Вагнера,

Всеобщее смятение и бурное негодование были откликом на камень, брошенный им в лягушачье болото.

Потом она растрогалась, видя, как он одержим творчеством, как все приносит ему в жертву. Да и могла ли она остаться равнодушной, — разве его страсть не была прекрасной?

- Да, моя живопись не дамская, а тем более не девичья… Но постепенно вы привыкнете, глаз ведь тоже надо воспитывать; вы увидите когда-нибудь, что моя живопись дышит здоровьем и честностью.

Отсюда огромный собор (Парижской богоматери) был виден с фасада. Опираясь на поддерживающие его контрфорсы, он походил на притаившегося, присевшего на согнутых лапах зверя: над длинным хребтом чудовища возвышались две башни, точно две головы.

О, великолепное безумие юности! Двадцать лет, презрение ко всему низкому, одержимость страстью творчества, очищение от всех человеческих слабостей — истинное подобие солнечного восхода. Какое упоение! Отдать себя без остатка, сгореть на пылающем костре, возжженном самим же собой!