Цитаты из книги Moonglow

He was not on his way to Ahavas Sholom to celebrate Purim, endure his brother’s preaching, or stamp his feet every time Haman’s name was read from the Megillah. He was not even going for the hamantaschen, though naturally, he would not say no. He was going to the synagogue that afternoon because Uncle Ray had assured him that my grandmother would be there, and my grandfather was hoping to get into my grandmother’s panties. The woman had passed through the fire without being consumed, but she had, my grandfather understood, been damaged. So he had decided that he was going to save her. Getting into her panties was a necessary first step.

Мальчишку, который выбросил котенка из окна на филадельфийскую мостовую с единственной целью узнать, что из этого выйдет, уже не исправишь. 

Моей бабушке было всего сорок два, но война, по ее словам, загубила ее желудок, носовые пазухи, суставы ( она никогда не упоминала, что война сделала с ее рассудком) 

Она вечно пугала непогодой; он родился с зонтиком в руке. 

Дед и бабушка прощали друг друга с прагматичностью любовников в падающем самолете: будет время для взаимных упреков, если останутся живы. 

Если мамины дети изучали ее молчание, как она изучала молчание своего отца, они должны были усвоить, что это старое народное средство не лечит боль, разве что немного приглушает. 

Ежегодные торжества в честь Божьей милости, правосудия и мощи, посты и праздники во славу Его имени, чудеса, которыми Он якобы осыпал нас на протяжении веков, - все в глазах деда обесценивалось тем, что он тогда еще не привык называть Холокостом. 

Никто прежде не глядел на деда так внимательно, разве что с намерением начистить ему рыло. И от мысли, что его впрямь ВИДЯТ, что-то в груди деда раскрылось, как парашют. 

Я боялся все время, - сказал он. - С первой минуты, как туда попал. Даже когда никто в меня не стрелял или не пытался сбросить мне на голову бомбу. Но когда в меня стреляли, кроме страха, приходила злость. 

У меня сохранился экземпляр «Волшебной горы», его любимого романа. На фронтисписе под своим именем, фамилией и датой (11.03.1938) дед, словно объявляя миру некий торжественный вердикт или выбор, написал большими печатными буквами: ГУМАНИЗМ. К весне сорок  пятого  он растерял прежнюю уверенность в выборе жизненного кредо. Холод, голод, мрак и кровь, случайный коэффициент смертей в победе и поражении - все это не оставило от гуманизма камня на камне. 

Для того-то, по мнению деда, и нужны были привычки: чтобы не загружать голову. 

Он минуту стоял, глядя на дочь и думая, что хуже: сумасшедшая мать или отец, настолько сумасшедший, что любит такую женщину. 

Девочка была для деда лабиринтом: до ее сердца он добирался лишь случайно и по ошибке. 

В целом, в обычной жизни, наверное, и впрямь лучше высказывать, что у тебя на сердце, говорить любимым, что любишь их, просить прощения у тех, кого обидел, говорить тем, кто ранил вас правдой, как больно они вам сделали. 

Мне подумалось, что в природе человека первую половину жизни высмеивать условности и клише старших, а в последнюю - условности и клише молодых.