Я лежал, подавленный и ошеломленный, и сама Природа, казалось, молила о своем божестве. Солнце в небесах, плавные линии холмов, синие тайны далеких равнин были пропитаны ее мягким голосом. Я горько презирал себя. Я был повинен в убийстве — нет, я был повинен в непростительном грехе. Я убивал невинную кротость, и не будет больше для меня на земле мира. Но я даже не пошевелился — более сильная власть сковывала меня. Голос слабел и замирал в невыразимом горе.
