Цитаты из книги Selbs Justiz

Инструкций уже так много, что сами чиновники не принимают их всерьез и применяют по настроению и желанию - то небрежно, а то и вообще никак. Когда это настроение и желание начнет регулировать взятка - уже вопрос времени. Я часто задумываюсь о том, какой тип промышленного общества возникнет из этой ситуации. Постдемократическая феодальная бюрократия?

С ней мне почему-то приходили в голову только идиотские шутки. Если бы это было лет тридцать назад, мне пришлось бы признаться себе, что я влюблён. А что думать по этому поводу сейчас, в моём возрасте, когда уже не влюбляются?

По дороге на завод я размышлял о том, почему Крис Кристофферсон плакал в конце фильма. Потому что старые раны не заживают? Или потому что они заживают и в один прекрасный день превращаются в бледные воспоминания?

Я не завидовал его славе. И не простил его. Убийца не обязан прощать свою жертву.

Юдит долго пыталась опровергнуть тезис о связи между творческим успехом и презрением к публике. После третьего бокала фандана она сдалась: -Да, ты прав, Бетховен в конце концов оглох. Глухота - это высшая форма презрения к окружающему миру.

Старость мне нравится тем, что с годами меняешь отношение и к собственным принципам.

если человек однажды влез в политику, то рано или поздно он опять возьмется за старое.

возможно, о моей смерти вообще никто и не узнает, и, кроме священника и четырех могильщиков, ни одна живая душа не будет провожать меня в последний путь. Я представил себе Турбо, плетущегося за гробом с мышью в зубах. На мыши — ленточка с надписью: «Дорогому Герду от любящего Турбо».

разве дружба не означает бережное отношение к иллюзиям другого?

У входа, справа и слева, стояли две женщины в национальных костюмах Пфальца и выглядели так же убедительно, как кукла Барби в роли берлинского медведя.

Фрау Шлемиль, секретарша Кортена с пятидесятых годов, заплатившая за его успех своей непрожитой жизнью, производила впечатление ухоженной подержанности.

Меня не удивило, что его сын стал депутатом бундестага — он с ранних лет отличался важностью и всезнайством.

Забвение того отрезка времени между тридцать третьим и сорок пятым годами — фундамент, на котором построено наше государство. Ну, немного театра с громкими процессами и приговорами было — и, наверное, все еще остается — печальной необходимостью. Но в сорок пятом году никто не устроил «Ночи длинных ножей»,] а это была бы единственная возможность заставить кое-кого заплатить по счетам.

Во время денежной реформы коллег с нацистским прошлым опять стали брать на работу. <...> я видел, во что превращала этих коллег забота о восстановлении в должности и само восстановление в должности. Вместо чувства вины они испытывали лишь обиду безвинно пострадавших и воспринимали восстановление в должности как своего рода компенсацию за несправедливое увольнение.

Я хоть и не признаю стереотипное представление о частном сыщике, атрибутом которого будто бы является бутылка виски в рабочем столе, но какая-то бутылка, по-видимому, всё-таки должна быть.

Я постепенно начинаю понимать, почему мне так нравятся сычи. Они ловят себе мышей и воробьёв, выкармливают птенцов, живут в дуплах или в норах, им не нужны ни общество, ни государство, они отважный и ловки, верны своим семьям, в глазах у них - мудрость.

"По моим бывшим коллегами-юристам мне были знакомы оба эти средства преодоления собственного прошлого: цинизм и уверенность в том, что ты всегда был прав и всего лишь выполнял свой долг. "

«Было видно невооруженным глазом, что у хозяйки проблемы с дочерью.

• Да она ничего не замечает. Кроме мужиков. Ни одного не пропустит, ну, вы понимаете, о чем я. Я в ее возрасте такой не была.

«Уголовное право в области защиты окружающей среды – это звучало интригующе, но было, в сущности, не чем иным, как одной из юридических форм все тех же проблем виновности или причастности, подстрекательства и пособничества, которые мне точно так же могли достаться сорок лет назад в мои студенческие годы на экзамене или зачете. Интересно, это юристы начисто лишены фантазии или такова действительность?»