Цитаты из книги Die Enkelin

То, что от себя никуда не скроешься, что приходится всегда и везде носить с собой свое "Я", я знала. Но я не знала, что приходится всегда и везде носить с собой других.

Доверие - всегда своего рода аванс.

Как ей научиться быть самой собой? Если она не может жить для себя, если она ни на минуту не может остаться наедине с собой?

Мажет быть, умиление- это облегчённый вариант любви? Возможно. Если любовь - это все. Для него это было не все.

[...] он и не подозревал об угрожающих масштабах этого явления, о том, как гибко они приспосабливаются к современным условиям, как сильно представлены в среднем классе и как много в их молодёжных организациях детей адвокатов и врачей, учителей и профессоров.

Я всегда хотела знать, кто автор, когда, зачем и для чего он написал текст, хотела знать, какое действие этот текст оказал на читателей сразу после публикации и как он воспринимается сейчас, хотела найти в нем себя, почувствовать, как он входит в меня и изменяет меня, увидеть, понять и полюбить его силу, красоту, величие

Я не могу запомнить все книги, прошедшие через мои руки. Большинство книг, которые мне попадались на глаза, я не читал. Ни один книготорговец не может прочитать все, что продаётся в его магазине.

Он вспомнил генерал-губернатора и палача Польши Ганса Франка, который в краковском замке проникновенно играл Шопена, и Гитлера, любившего свою собаку. Ему не хотелось в этом песенном порыве чувствовать себя одним целым с участниками праздника. Он любил Шопена, он любил собак, но не желал бы услышать Шопена в исполнении Франка или поиграть с собакой Гитлера.

Хотя она и умерла, она всё ещё была здесь, с ним, но, если он перестанет верить в неё и начнёт злиться и обижаться на неё, она, возможно, умрёт ещё раз и уже навсегда.

Свеня примкнула к правым. Не ради политики, а ради насилия. Ей хотелось разрушить всё, что разрушило её.

Всегда и везде носить с собой своё "Я".

Он принялся изучать книги, рекомендованные ему его сотрудницей. Это были, как она сказала, книги, пользующиеся популярностью у четырнадцатилетних девочек. Первый роман его смутил. То, что в этом возрасте можно читать о девочках, которые на пару лет тебя старше, он понимал. Но почему обязательно о шестнадцатилетних девочках, которые считаются «классными», потому что употребляют спиртное, принимают наркотики и спят с мужчинами?

Он, конечно, понимал, что дождевые капли не могут быть символом бренности и тщетности жизни, как не могут быть и подтверждением того, что люди тоже идут своими путями и не соединяются друг с другом, если их не бросает в объятия друг к другу ветер судьбы. И все же это зрелище причиняло ему боль.

Может, некоторым людям просто трудно перешагнуть порог своего будущего? Может, они способны принять его умом и душой, только когда оно еще далеко, когда, скажем, еще лето, а бегство запланировано на январь и воспринимается пока как нечто абстрактное? А когда оно приближается и обретает конкретные черты, они испуганно шарахаются от этой реальности. Может, именно так многие французские дворяне во время революции упустили возможность бегства, хотя им грозила гильотина?

Ему вдруг пришло в голову, что иногда во время поездок на поезде он, приехав в пункт назначения, неохотно покидал вагон – не потому, что его манили неизведанные дали, а потому, что этот поезд на некоторое время заменял ему дом.