Цитаты из книги Лисьи броды

Смерть от любящей руки спокойней и проще.

В момент слабости становишься тем, кто ты есть на самом деле, – загнанным зверем.

– Ты, пацанчик, никогда не смотри в глаза хищнику, – лениво посоветовал укротитель. – Но если уж все-таки посмотрел – не отводи взгляд. Смотри на зверя уверенно. Он должен поверить, что ты сильней.

– Ты не боишься умереть? – с непосредственностью ребенка-садиста, препарирующего улитку, полюбопытствовал Лама.
– Иногда лучше умереть.
– Смотря как умирать, почтенный.

Вода всегда возвращает тех, кого забрала. Выталкивает их на поверхность.

Если кто-то, кто сильнее тебя, хочет тебя пристрелить, он не тратит время на болтовню – он просто стреляет. Если он называет тебе свое имя – значит, ему от тебя что-то надо.

Смерть обязательно найдет способ всех усыпить, увести, отвлечь. Она останется со своей добычей один на один, сожрет ее, чавкая и хрипя. Она всосет в себя ее долгий, последний выдох – и нарисует фальшивые глаза на мертвом лице.

У него нет настоящего и нет будущего. Есть только прошлое. Все, что с ним происходит, уже случилось. Все, что с ним случится, уже прошло.

– Но как же Волчок найдет свою стаю, которую мучают черные рыцари? – спрашивает Отец. – Волчок разве знает, где новый замок? Сто третий сидит среди черных и белых фигур и грызет куриную кость. Он говорит: – Волчок всегда чует, где его стая.

. – Это голос мне сказал не дышать и убить в себе человека, и уйти в лес. – Голос? – в маминых глазах уродливой темной кляксой расползся страх, и от этого Насте тоже стало темно и страшно. – Какой голос, Настя? – Я не знаю… древний. Не мужской и не женский. – Началось.

Говорят, перед смертью замедляется время, чтобы дать человеку возможность вспомнить все совершенные им грехи. Врут. Оно замедляется в пику смерти, чтобы дать человеку фору. Тратить фору на воспоминания о грехах – дохлый номер.

Самоуверенный, презирающий и своих, и врагов и слышащий только себя. Таков отец. В конечном счете мать погибла не от душевной болезни, а от этого удушающего презрения, неуважения к ее чувствам. Вернее, болезнь ее явилась следствием отцовского к ней отношения.

– Иногда мне кажется, рядовой, в моей жизни тоже было когда-то чудо. А потом пропало. Как будто хирург его вырезал скальпелем под наркозом. Понимаешь, о чем я?
– Понимаю, – Пашка важно кивает. – Без чуда жить страшно. Я надеюсь, товарищ Шутов, оно у вас опять отрастет.

Меня зовут Максим Кронин.
Флинт буравит меня немигающим глазом:
– Кр-ронин. Звучная фамилия у тебя. Есть в ней крона древесная. И корона есть царская. Только ты – не царь, а слуга. Ронин, вот ты кто. Не Кронин, а Ронин. Изгнанный хозяином самурай. Вспоминай, кто хозяин? Почему он тебя прогнал?!
– Я не помню.

Если ты человек в форме, наделенный властью и пистолетом, то по логике вещей ты сильнее двух человек в бушлатах с нашитыми номерками, вооруженных лопатой и ложкой. Но есть логика хаоса (его еще иногда называют судьбой), согласно которой тебе может просто не повезти.

Все было блеклым, ненастоящим, неправильным, как если бы большая невидимая пиявка высосала из предметов не только их цвет, но и самую суть, оставив пустые, фальшивые оболочки.

- Капитан. Давай откровенно? Ты зачем по нашим фрицам фанерным на стрельбище мазал?
- Не люблю хвастаться.
- А я тебя раскусил! - с ребяческими искорками в глазах произнёс Бойко. - Три попадания - вроде все мимо, но расстояние-то от яблочка одинаковое, как по линеечке!
- Ну так я и прибедняться не люблю, - особист наконец улыбнулся - едва заметно, уголком рта.

... Тогда, в Харбине, в тридцать девятом, Лама сразу понял, что Кронин ему почти ровня. Что он силен и опасен. Что вместе с Крониным в Никольский собор вошла ручная, верная, оберегавшая его от чужих посягательств смерть.