Цитаты из книги The Magus

Лежа рядом с ней, я взялся описывать то, что произошло в Бурани. Древние греки утверждали: проведший ночь на Парнасе либо обретает вдохновение, либо лишается рассудка; и со мной, без сомнения, случилось последнее; чем дольше я говорил, тем больше понимал, что лучше бы помолчать... но меня подгоняла любовь с ее жаждой открытости. Для признания я выбрал самый неудачный момент из всех возможных, и, как многие, кто с детства привык кривить душой, переоценил сочувствие, возбуждаемое в собеседнике неожиданной искренностью... но меня подгоняла любовь с ее тоской по пониманию. И Парнас сыграл свою роль, его греческий дух; ложь тут выглядела болезненным изощреньем.

«Характерным признаком шизофрении является образование маний, могущих быть правдоподобными и логичными или же причудливыми и нелепыми». «Их, эти мании, объединяет тенденция к искажению личности пациента; часто они включают в себя элементы общепринятых предубеждений против некоторых форм поведения; и в целом выражаются в повышенной самооценке или, напротив, в самоуничижении. Одна пациентка может вообразить себя Клеопатрой и требовать от окружающих, чтобы те ей не противоречили, а другая – что родственники сговорились ее убить, и интерпретировать даже самые невинные и дружелюбные слова и поступки в духе этой всепоглощающей мании». И далее: «Зачастую мания не затрагивает некоторые обширные сферы сознания. В этих областях пациент даже наблюдателю, знающему о его болезни, представляется безукоризненно вменяемым и здравомыслящим».

Вопрос о причинах шизофрении долго служил поводом для полемики между невропатологами и собственно психиатрами – вызывается ли она физическими и наследственными или же духовными отклонениями.

“You are not ashamed to be the guest of a traitor to his country?” “I don’t think you were a traitor to the human race.” We moved towards his bedroom windows. “The human race is unimportant. It is the self that must not be betrayed.” “I suppose one could say that Hitler didn’t betray his self.” He turned. “You are right. He did not. But millions of Germans did betray their selves. That was the tragedy. Not that one man had the courage to be evil. But that millions had not the courage to be good.”

I think the first thing I saw was the isolation of each. It is not the state of war that isolates. It is well known, it brings people together. But the battlefield—that is something different. Because that is when the real enemy, death, appears. I no longer saw any warmth in numbers. I saw only Thanatos in them, my death. And just as much in my own comrades, in Montague, as in the invisible Germans. The madness of it, Nicholas. Standing in holes in the ground, thousands of men, English, Scots, Indians, French, Germans, one March morning—and what for? If there is a hell, then it is that. Not flames, not pitchforks. But a place without the possibility of reason, like Neuve Chapelle that day.

One day soon afterwards, Lily and I stood and watched a contingent of troops marching through the streets on their way to Victoria. It was wet after rain, the pavements shining. They were going to France, and someone beside us said they were volunteers. I watched their singing faces in the yellow of the gas-lamps. The cheering people around us. The smell of wet serge. They were drunk, marchers and watchers, exalted out of themselves, their faces set in the rictus of certainty. Medieval in their certainty. I had not then heard the famous phrase. But this was le consentement frémissant a la guerre. They are mad, I said to Lily. She did not seem to hear me. But when they had gone she turned and said, If I was going to die tomorrow I should be mad.

Наконец, я навел справки об Артемиде. Согласно мифологии, она действительно была сестрой Аполлона, защитницей девственниц и покровительницей охотников. В античной поэзии она, как правило, появлялась одетой в шафранный хитон и сандалии, с серебряным луком (полумесяцем) в руках. Хотя сладострастных молодых людей она, похоже, отстреливала как воробьев, брат ей в этом, судя по доступным мне источникам, ни разу не помогал. Ее фигура «входила в древний матриархальный культ троичной лунной богини, наряду с сирийской Астартой и египетской Изидой».