Цитаты из книги The Magus

В безутешном своем прозрении я клял эволюцию, сведшую в одной душе предельную тонкость чувств с предельной бездарностью. В моей душе, вопящей, словно заяц в силках. Я положил стихи перед собой, брал по листику, медлил над ним, а потом рвал в клочки, пока не заныли пальцы. I felt no consolation in this knowledge, but only a red anger that evolution could allow such sensitivity and such inadequacy to co-exist in the same mind. In one ego, my ego, screaming like a hare caught in a gin. Taking all the poems I had ever written, page by slow page, I tore each one into tiny fragments, till my fingers ached and the basket overflowed.

Когда пришло последнее, я не удивился. Неожиданна была лишь острая боль: меня предали. Не ревность даже, а зависть; минуты нежности и единения, минуты, когда двое совпадают в одно, то и дело прокручивались в моем мозгу, словно кадры пошло-слезливого фильма, который и хочешь забыть, да не в силах; я читал и перечитывал письмо; вот, значит, как это бывает: двести истасканных, замусоленных слов – и конец. When the final letter came, I was not surprised. What I hadn’t expected was how bitter I should feel, and how betrayed. It was less a sexual jealousy of the man than an envy of Alison; moments of tenderness and togetherness, moments when the otherness of the other disappeared flooded back through my mind for days afterwards, like sequences from some cheap romantic film that I certainly didn’t want to remember, but did; and there was the read and reread letter; and that such things could be ended so, by two hundred stale, worn words.

В потоке средиземноморского света мир был невыносимо прекрасен, но и враждебен. Он не очищал, а разъедал. Так на допросе направляют в лицо прожектор, и уже виднеется пыточный стол в соседней комнате, и уже понимаешь: прежнее твое «я» сейчас сотрут в порошок. When that ultimate Mediterranean light fell on the world around me, I could see it was supremely beautiful; but when it touched me, I felt it was hostile. It seemed to corrode, not cleanse. It was like being at the beginning of an interrogation under arc lights; already I could see the table with straps through the open doorway, already my old self began to know that it wouldn’t be able to hold out.

Было в нем что-то жалкое; одно дело – рыскать вдоль линии фронта подобно пакостному бойскауту, взрывать мосты и щеголять в живописно простреленном мундире; другое – мыкаться в пресном, благополучном мире, чувствуя себя ихтиозавром, выброшенным на берег. There was something forlorn about him; I could imagine him briskly dashing about like a destructive Boy Scout, blowing up bridges and wearing picturesque offbeat uniforms; but he had to live in this dull new welfare world, like a stranded archosaur. He went hurriedly on.

Инкубаторские детки, мои ученики, были из рук вон плохи; тесный городок – кошмарен; но что воистину невозможно было вынести – так это учительскую. На урок я шел чуть ли не с облегчением. Скука, мертвящая предрешенность годового жизненного цикла тучей нависала над нами. То была скука настоящая, а не хандра, какую я напускал на себя, следуя моде. Она порождала лицемерие, ханжество, порождала бессильный гнев стариков, знающих, что потерпели крах, и молодых, ожидающих такого же краха. Старшие учителя напоминали обреченных казни; при виде многих из них кружилась голова, словно ты заглядывал в бездонную дыру тщеты человеческой… по крайней мере, так было со мной к концу первого года работы. The mass-produced middle-class boys I had to teach were bad enough; the claustrophobic little town was a nightmare; but the really intolerable thing was the common room. It became almost a relief to go into class. Boredom, the numbing annual predictability of life, hung over the staff like a cloud. And it was real boredom, not my modish ennui. From it flowed cant, hypocrisy and the impotent rage of the old who know they have failed and the young who suspect that they will fail. The senior masters stood like gallows sermons; with some of them one had a sort of vertigo, a glimpse of the bottomless pit of human futility . . . or so I began to feel during my second term.