Цитаты из книги Herzkönig

- А что-нибудь настоящее у тебя есть?

• Ожидание. Это самое настоящее из всего, что у меня есть.

Она осторожно оглядывается по сторонам. Понимают ли пассажиры, что печаль и траур матери относятся к довоенной жизни? Что морщинки в уголках губ — не отчаяние гетто, а горечь от измен мужа? Что траур — по сыну, который умер не от голода и не в товарном вагоне, а просто от воспаления легких? Словом, догадались ли пассажиры переполненного купе третьего класса, что печаль и траур ее матери — это законная нееврейская печаль и безопасный нееврейский траур?

Тот рассуждал о политике, о жизни, о любви. Или о женских улыбках — это была его любимая тема. [...] Оказывается, есть два вида улыбок — разрешительная и поощрительная. «А коли мне разрешили, чего ж отказываться?» — хвастливо втолковывал он жене, дочери и молодой гувернантке.

Адвокату, который провел войну в Советском Союзе, [она] рассказывает о Польше. — Как часто вам меняли постельное белье? — допытывается адвокат. — Где меняли белье? — Ну в Освенциме. Что, небось редко меняли белье, да?

Как-то, вернувшись с работы, муж рассказывает: он снова видел отца, причем с бородой. Побежал за ним… — Почему этот человек жив, да ещё носит черную еврейскую бороду, а отца нет? Отец тоже мог бы жить… И мать…

Она идет по крутой горной дороге. Смотрит на луга в долине, розы в садах, на зеленые ставни, белую колокольню и синее небо. За поворотом видит мужчин в полосатых робах. Они сидят на камнях, подставив лица солнцу, курят, что-то кричат ей. Ким майделе, кричат, ким цу мир… По-какому это? По-еврейски?! Поди сюда, девочка — ким цу мир… Так громко? Так по-еврейски?!

Она прислоняется к стене госпиталя. Война закончилась, думает она. Я осталась жива. Война позади. Так почему же я совсем не рада?

Дама очень удивлена: она не умеет печь торты и надеется получить место в венском доме? — Мадам, — обращается она к старой даме и умолкает, сама не зная, что, собственно, хочет сказать. — Мадам, — повторяет она и слышит свой голос, произносящий монолог о конце света. — Мир рушится. Мир умылся кровью и слезами, — она надеется, что правильно выразилась по-немецки, — а вы, мадам, не можете обойтись без тортов?!

План у нее есть. Прежде всего надо вернуться в Котбус — это недалеко, две или три станции. — Не торопись, — уговаривает ее Янка Темпельхоф. — Здесь у тебя отдельные нары. Два одеяла и суп без песка. Всё хорошо, зачем тебе Котбус?!

Это последний отрезок моего пути, и глупо было бы теперь свихнуться.

Врач — старик, это его вторая война, но она чувствует себя взрослее. Может, потому что они видели разную смерть. Его смерть была фронтовой, молниеносной. В гетто и в Освенциме смерть приближалась медленно — это было скорее умирание. Заставляет взрослеть умирание, а не смерть, думает она, перевязывая раненого.

Рассказывает мужу, как выглядит смерть: — Ничего нет — ни души, ни знамения. И добавляет в утешение: — Но мы есть. — Это тоже все более сомнительно, — говорит муж.