Цитаты из книги Veba Geceleri

С историческим повествованием всегда так: чем больше в нем романтики, тем меньше правды, а чем больше правды, тем — увы! — меньше романтики.

На недовольство христиан, желающих самостоятельно управлять своими землями и платить, самое большее, столько же налогов, сколько платят мусульмане, губернаторы могли ответить лишь насилием, казнями, пытками и ссылками.

По правде говоря, в Османской империи ни одну проблему нельзя было решить, не посадив кого-нибудь в тюрьму.

В наши дни не так-то просто убедить мусульманина пожертвовать собой ради христианина, а христианина — ради мусульманина. Подумайте, по чьей вине мы до такого дошли.

Порой он верил, что, сделав ставку на ислам (а к этому его подталкивало и то, что с отпадением от империи балканских территорий и средиземноморских островов христианского населения в ней становилось все меньше), он, султан Абдул-Хамид, сможет объединить вокруг себя и против Запада мусульманские общины и государства всего мира, — тогда ему хотя бы будет чем грозить великим державам. Как видим, Абдул-Хамид изобрел то, что мы сегодня называем политическим исламом или исламизмом.

Самое замечательное в жизни на этом острове и в этом городе заключалось в том, что даже в самые плохие дни, даже в самые ужасные времена можно было смотреть на море и вдыхать его запах - это утешает человека и привязывает его к жизни.

Карантинные запреты, предписанные Стамбулом, были призваны в первую очередь не спасти мингерцев, а уберечь от эпидемии все государство.

И тем не менее он верил, что все достижения в области бактериологии, к которым пришла европейская наука за последние десять лет, не отменяют того факта, что свежий воздух, покой и надежда на выздоровление немного помогают больному победить чуму.

В 1901 году на огромных пространствах Османской империи проживало девятнадцать миллионов человек. Пять миллионов из них не были мусульманами. Несмотря на то что немусульмане платили больше налогов, их считали людьми второго сорта, и потому они жаждали справедливости, равенства и реформ, ожидая защиты от Европы.

Остерегайтесь тех, кто осмеливается открыто говорить плохо о его величестве! Все они осведомители и провокаторы. Если вы согласитесь с их словами, они тут же донесут на вас султану. И не удивляйтесь тому, как это человек прямо в лицо говорит такое, о чем другим и подумать-то страшно. Он доносчик, оттого и не боится.

В этот вечер остров разделился надвое: на тех, кто его покидал, и тех, кто оставался. Казалось, что остающиеся, будь то греки или мусульмане, и есть настоящие местные жители, остальные — чужаки, убегающие к себе домой.

В какой-то момент у него мелькнула мысль, что он описывает все эти мерзости человеку, которого совсем недавно считал их причиной, и теперь смотрит на него так, будто перед ним единственный, в чьей власти их устранить.

Не все убийства совершаются из соображений выгоды. Иногда убивают, оказавшись в безвыходном положении перед лицом несправедливости, а бывает, что человек становится убийцей просто в силу стечения обстоятельств, заранее этого не замышляя.

— Зараза успела распространиться, потому что ее скрывали, — сказал Бонковский-паша. — И вот-вот вспыхнет эпидемия — нежданная, как гибель крыс. — Вам не страшно? — Мы на пороге большой беды. Но я не могу ее вживе себе представить и потому, дорогой друг, говорю себе, что, наверное, ошибаюсь, запрещаю себе думать о том, что нас ждет.

Если они вас полюбят и поверят вам, то станут — что греки, что мусульмане — самыми послушными, самыми смирными людьми на всем белом свете! — заявил Сами-паша и решительно встал, давая понять, что все сказал.

— Все мы рабы Аллаха, — признал колагасы. — Но разве убеждения и история нации важнее, чем ее настоящее и будущее? — У нации, лишенной религии, убеждений и истории, не может быть ни настоящего, ни будущего.

—А знаешь, Марика, почему ходит так много слухов? Потому что греки не знают, как живут мусульмане, а те понятия не имеют, как живут греки. Одни не ведают даже, что другие делают в своих церквях и мечетях. Если мингерцы хотят быть единым народом, этим слухам должен быть положен конец.

Впрочем, он тут же совладал с унынием, сказав себе, что поддаться тоске —значит признать поражение.

Если ежедневный самообман и поиск предзнаменований переставал дарить достаточно утешения и надежды, человек испытывал глубокое нежелание сопротивляться происходящему.