Цитаты из книги Гори, відьмо, гори!

Пока они осматривали Уолтерс, Хоскинс вернулся и сказал, что он выделил светящийся корпускул. Я попросил обоих врачей пойти с Хоскинсом и сказать мне потом свое мнение. Они вернулись несколько озабоченные и взволнованные. Хоскинс, говорили они, показал им лейкоцит, содержащий «фосфоресцирующее ядро». Они смотрели в микроскоп, но не нашли его. Сомерс серьезно посоветовал мне проверить У глазного врача зрение Хоскинса. Бартенс сказал ехидно, что он удивился бы меньше, если бы увидел миниатюрную русалку, плавающую внутри артерии.

— Боже мой, Брэйл! — я был шокирован. — Не говорите мне, что вы считаете, будто все восемь отправились к праотцам потому, что они активно захотели этого… и один из них — одиннадцатилетний ребенок.
— Я этого не говорю, — ответил Брэйл. — То, что я чувствовал, было сначала не его волей, а чужой, поборовшей и подчинившей его волю, запугавшей его, проникшей помимо его желания. Черная воля, которой он не хотел или не мог противостоять, по крайней мере в конце…
— Пресвятая дева Мария! — снова пробормотал Рикори.
Я сдержал раздражение и замолчал.
Я уважал Брэйла. Он был слишком умный, здравомыслящий человек, чтобы можно было легко отмахнуться от его идеи.

— Они убиты…
— Бог мой! — прошептал Рикори.
Я повернулся к нему.
— Бросьте биться головой о стену, Брэйл. Какие у вас доказательства?
— Вы уходили от Питерса почти на два часа, а я был с ним от начала до конца. Пока я изучал его, у меня всё время было ощущение, что причина его гибели — в уме, а не в теле, нервах, мозгу, которые не отказывались функционировать. Отказала воля. Конечно, не совсем так. Я хочу сказать, что его воля перестала управлять функциями организма и как бы сконцентрировалась, чтобы убить его.

Отчет врача, наблюдавшего акробата Стенли, был точен. Он упомянул, что «…после смерти пациента странные, очень неприятные звуки издавались его горлом».
Это, видно, были такие же дьявольские вещи, которые наблюдали и мы у Питерса, и если так, то не было ничего удивительного в том, что мое письмо вызвало такие детальные ответы. Я знал врача, наблюдавшего банкира, — самоуверенного, важного, великолепного доктора для очень богатых. «Причина смерти для меня не является тайной, — писал он. — Это наверняка тромб в области мозга. Я не придаю значения гримасам и быстрому окоченению. Вы знаете, дорогой Лоуэлл, что ничего нельзя обосновать на длительности этого явления».
Мне хотелось ответить ему, что тромб явился просто удобным диагнозом для прикрытия невежества врача, но это ни к чему не привело бы.

Зазвонил телефон. Хоскинс ответил и обратился ко мне:
— Это Брэйл, он просит вас наверх, побыстрее.
— Продолжайте, Хоскинс, — сказал я и поспешил в комнату Питерса. Войдя, я увидел сестру Уолтерс с лицом белее мела и закрытыми глазами, стоящую спиной к кровати.
Брэйл наклонился над пациентом со стетоскопом у его сердца. Я взглянул на Питерса и остановился с чувством паники в душе. На его лице опять было выражение дьявольского ожидания, и оно еще усилилось. Пока я смотрел, оно сменилось выражением дьявольской радости. Оно держалось не дольше нескольких секунд. Два выражения начали быстро меняться. Брэйл сказал мне сквозь сжатые губы:
— Его сердце остановилось три минуты назад. Он должен быть мертвым, но послушайте…
Тело Питерса выпрямилось. С его губ сорвался звук — смех, низкий, нечеловеческий, дьявольский. Человек у окна вскочил на ноги, стул его с шумом свалился. Смех замер, тело Питерса лежало неподвижно.

Он пожал мою руку и вышел из комнаты. На пороге его ждала другая пара телохранителей. Они пошли: один впереди, другой позади него. Когда они вышли, я заметил, что Рикори энергично перекрестился.
Я закрыл дверь и вернулся в комнату. Взглянул на Питерса… Если б я был религиозным, я бы тоже перекрестился. Выражение лица Питерса изменилось. Ужас исчез. Он по-прежнему смотрел как бы сквозь меня и внутрь самого себя, но с выражением какого-то ожидания, такого злого, что я невольно огляделся, чтобы увидеть, что вызывает этот взгляд.

— На все ваши вопросы отвечаю: нет. Питерс был со мною всю прошлую неделю. Он был совершенно здоров. Сегодня вечером мы беседовали в моей квартире за поздним и довольно легким обедом. Он был в хорошем настроении. Посреди фразы он вдруг остановился, полуобернув голову, как бы прислушиваясь, затем соскользнул со стула на пол. Когда я нагнулся над ним, он был такой, как сейчас. Это случилось в половине первого. Я сейчас же повез его сюда.
— Хорошо, — сказал я. — Это дает нам по крайней мере точное время приступа. Вы можете уйти, мистер Рикори, если не имеете желания остаться с больным.
— Доктор Лоуэлл, — ответил он, — если этот человек умрет, и вы не узнаете, что убило его, я заплачу вам обычную плату и госпиталю тоже — не больше, но если вы, хотя бы после его смерти, узнаете, в чем дело, я заплачу сто тысяч долларов для любых благотворительных целей, какие вы назовете. Если же вы сделаете открытие до его смерти и вернете ему здоровье — я уплачу вам лично ту же сумму.
Я посмотрел на него, и когда значение этого замечательного предложения дошло до моего сознания, я с трудом сдержал раздражение и гнев.
— Рикори, — сказал я, — мы с вами живем в разных мирах, поэтому я отвечу вам вежливо, хотя и нахожу, что это очень трудно. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы узнать, что случилось с вашим другом, и чтобы вылечить его. Я бы сделал это, если бы вы и он были бедняками. Я заинтересован в нем только как в проблеме, бросающей вызов мне, как врачу. Но в вас я нисколько не заинтересован. И в ваших деньгах тоже. И в вашем предложении тоже. Считайте, что я решительно отказываюсь. Понимаете вы меня?
После небольшой паузы он ответил:
— Так или иначе, я больше чем когда-либо хочу, чтобы он лечился у вас.

Я сделал промывание желудка, взял образцы для анализа из толстой кишки и с поверхности кожи. Я проверил нос и горло — они были здоровыми и нормальными — тем не менее я взял с них мазки для анализа. Кровяное давление было низким, температура тела немного ниже нормальной, но это могло и ничего не значить… Я сделал укол адреналина. Никакой реакции. Это могло означать многое.
«Бедняга, — сказал я сам себе. — Так или иначе, но я должен снять с тебя этот кошмар».
Я ввел ему небольшую дозу морфия. Он произвел не больше действия, чем если бы был водой. Тогда я ввел такую дозу, какую только можно было. Ничего не изменилось. Пульс и дыхание оставались прежними.

Я поднял голову человека и содрогнулся. Глаза его были широко раскрыты. Он не был мертв и не был без сознания. Но на его лице было необыкновенное выражение ужаса. Я ничего подобного не видел за свою долгую практику среди здоровых, ненормальных и полусумасшедших людей. Это был не просто страх. Это был предельный ужас. Глаза, голубые в темных ресницах, были похожи на восклицательные знаки. Они глядели на меня, через и за меня. И в то же время казалось, что они смотрят внутрь — как будто кошмар, который они видели, был не только снаружи, но и внутри их.