Цитаты из книги Parfüüm

"...было ясно как день, что, если такая недалекая особа, как эта кормилица, утверждает, что она обнаружила какую-то чертовщину, значит, сатана не мог приложить руку к этому делу. Именно потому, что ей кажется, будто она его обнаружила. Ведь это верное доказательство, что никакой чертовщины нет и в помине, — сатана не настолько глуп, чтобы позволять обнаружить себя кормилице Жанне Бюсси".

Ему оставалось только несколько часов подождать. Оно давало ему глубочайшее удовлетворение, это ожидание. Никогда в жизни он не чувствовал себя так хорошо, так покойно, так уравновешенно, не чувствовал такого единения с самим собой — даже тогда, в своей горе, — как в эти часы требуемого ремеслом перерыва, когда он сидел глубокой ночью около своих жертв и, не смыкая глаз, ждал. Только в такие моменты в его мрачном мозгу возникали почти весёлые мысли.

«Его сердце было пурпурным замком в каменной пустыне»

Конечно же, это фиалковые духи! Отвратительно близкий к земле, даже подземный продукт! Вероятно, он сам, употреблявший его много лет, уже заражен им. Он не имел понятия, что этот аромат с каждым днем приближал его к смерти. И подагра, и онемение затылка, и вялость члена, и геморрой, и шум в ушах, и гнилой зуб — несомненно результаты отравления зловонным фиалковым корнем.

Он впитал ее запах с головы до ног, до кончиков пальцев, он собрал остатки ее запаха с подбородка, пупка и со сгибов ее локтей. Когда он извлек все и она увяла, он еще некоторое время сидел рядом с ней на корточках, чтобы прийти в себя, ибо он пресытился ею. Он не хотел расплескать ничего из ее запаха. Для начала ему надо было плотно задраить внутренние переборки. Потом он встал и задул свечу.

Он не видел ни ее нежного, усыпанного веснушками лица, ни алого рта, ни больших ярко-зеленых глаз, ибо, пока он душил ее, глаза его были крепко зажмурены, и он боялся лишь одного — потерять хоть каплю ее аромата.

Он хотел один раз быть воспринятым в своей истинной сути и получить от людей отклик на своё единственное истинное чувство - ненависть.

... люди можуть закрити очі і не бачити величі, жаху, краси, і заткнути вуха, і не чути людей або слів. Але вони не можуть не піддатися аромату. Бо аромат - це брат дихання. З ароматом він увійде в людей і вони не зможуть від нього захиститися, якщо захочуть жити ... Хто володіє запахом, той володіє серцями людей.

В ароматі є переконливість, яка сильніша слів, очевидності, почуття і волі. Переконливість аромату незаперечна, необорна, вона входить в нас подібно до того, як входить в наші легені повітря, яким ми дихаємо, вона наповнює, заповнює нас до відмови. Проти неї немає коштів...

На ней было синее платье, по которому рассыпались ее рыжие волосы, искрившиеся в солнечном свете, никогда он не видел ее такой красивой. Она скрылась за живой изгородью и появилась из-за нее, может быть, на два удара сердца позднее, чем он ожидал, - и он смертельно испугался, ибо в течение двух ударов сердца думал, что потерял ее навсегда.

Ибо здесь, в склепе, он, собственно жил. Это значит что 20 часов в сутки он в полной темноте и полной тишине сидел на своей попоне в конце каменного коридора, прислонившись спиной кучи осыпавшиеся породы, втиснуть в плечи между скалами и довольствовался самим собой.

Куда ни погляди, всех лихорадит. Люди читают книги, даже женщины

...аромат - это брат дыхания

Кроме того, он был человеком, которому никто не смеет навязывать своих решений — ни охваченная паникой толпа, ни тем более один-единственный анонимный подонок-преступник.

Шок постепенно проходил. Тиски страха постепенно разжались, и Гренуй почувствовал себя уверенней. К полудню он снова обрел свое хладнокровие. 

Ничего похожего не происходило с Гренуем. О Боге он не имел ни малейшего понятия. Он не каялся и не ждал никакого откровения свыше. Он ушел от людей единственно для собственного удовольствия, лишь для того, чтобы быть близко к самому себе. Он купался в собственном, ни на что не отвлекаемом существовании и находил это великолепным. 

Ибо здесь, в склепе, он, собственно, и жил. Это значит, что двадцать часов в сутки он в полной темноте и полной тишине сидел на своей попоне в конце каменного коридора, прислонившись спиной к куче осыпавшейся породы, втиснув плечи между скалами, и довольствовался самим собой.