Цитаты из книги Щучье лето

Сачок был всего-навсего гигантским ситечком со съемной рукояткой, а садок — сеткой, натянутой поверх квадрата из пластмассовых стержней. От четырех углов отходили шнуры, скрепляемые наверху кольцом. До такого я бы и сама могла додуматься, тогда не пришлось бы три недели мучиться с пластмассовыми ведрами Гизелы. «Сачок» и «садок» — эти слова вызывали у меня совсем иные ассоциации, мне представлялось нечто особенное, чего бы я сама никогда не придумала. В рыболовном раю я впервые поняла, что язык рыболовов — тайный язык, и мне придется овладеть им.

— Что случилось? Ты плачешь? — Не плачу! — всхлипнул Даниэль. — Я никогда не плачу! — Хочешь, залезай ко мне. Было слышно, как откинулось одеяло, и вот он уже рядом. Лицо его было всё в слезах, он обнял меня и прижался ко мне, а я не знала, что сказать. Мне так хотелось рассказать ему об отце и о Южном Кресте, и о Большой Медведице, и о Звезде вечерней, но у меня бы не получилось. Утешали нас всегда матери. Клеили пластыри на разбитые коленки, держали обожженные пальцы под холодной водой и отгоняли боль разными заговорами. Я же была ребенком и могла лишь крепко обнять Даниэля. И я не разнимала рук, пока он не перестал плакать.

— Ты веришь, что там наверху — Бог? — спросил Даниэль. — Не знаю. А ты веришь? — Я молился, но молитвы не помогли. Мама уже не выздоровеет! — Может, ты плохо молился? — Лучше я не умею! Я знала, что Даниэль говорит правду. Я тоже молилась, когда отец собирался от нас уходить. — Всевышний Боже, — взывала я. — Всевышний Боже, сделай так, чтобы папа остался с нами! Каждый вечер, изо дня в день. — Всевышний Боже, пусть папа останется! Но отец все-таки ушел. Возможно, разговоры о Боге были сродни тем историям, что нам частенько рассказывали, — о Пасхальном зайце или о Деде Морозе. Историям, в которые веришь, пока не заметишь на Деде Морозе сапог дяди Хуберта и не увидишь, выглянув из окна пасхальным утром, как мама прячет шоколадные яйца.