Цитаты из книги Бессонница (Асфальт пахнет мятой)

Мне трудно общаться. Приходится сдерживать себя, следить за каждым словом. Всякий раз, как я пытаюсь говорить откровенно, получается, что я кого-то обижаю или же меня начинают считать странным. Странным быть плохо. От тебя отворачиваются, и ты остаёшься один. Хуже всего с родителями, и я никогда этого не понимал, ведь нас столько объединяет. В последние два-три года, начиная со старшей школы, я боялся говорить с ними искренне, не хотел их расстраивать. Знаю, они меня любят и готовы для меня многим пожертвовать. И от этого становится только хуже. Потому что я чувствую, будто они любят и не меня вовсе, а кого-то мне незнакомого, но почему-то названного моим именем и говорящего моим голосом.

Мне понравилось, как профессор Джей сказал: «Чем больше слов мы знаем, тем более глубокими становятся наши мысли». Тут не поспоришь. Я и сам в последнее время обо всём бытовом и повседневном думаю только по-английски, но, когда дело доходит до чего-то действительно сложного, я пока неизбежно перехожу на русский. Профессор Джей советовал запоминать новые слова, встречающиеся в книгах, – если и не вывешивать их на бельевых верёвках, как это делал Джек Лондон, то хотя бы расклеивать на стикерах, просто чтобы они каждый день попадались на глаза. Многим студентам идея пришлась по душе.

Люблю случайные взгляды и улыбки. Иногда где-нибудь в метро пересечёшься взглядом с незнакомой девушкой, не отведёшь его, а потом вы так и смотрите друг на друга – открыто, без стеснения. В какой-то момент девушка не сдерживает улыбку, и ты улыбаешься в ответ, будто увидел старого друга, с которым связано только всё самое приятное. И тут понимаешь, что девушка – красивая, но не так, чтобы её сразу фотографировать для журнала или рекламного стенда, а просто красивая, как у Джо Кокера: «you are so beautiful to me», только без всех этих надежд и прочей романтики.
Между вами ходят какие-то люди, шумит метро, а вы улыбаетесь. И всё. Больше ничего. Ни слов, ни знакомства. Просто улыбаетесь, отводите взгляд, а потом опять смотрите друг на друга. Светло и радостно. Ты никогда не узнаешь, что она жуткая привереда, готовая целыми днями обсуждать своих подруг или какие-нибудь покупки, а она не узнает, что ты даже не покупаешь зубную нить, а если и покупаешь, то всё равно ленишься ею пользоваться. Но вам сейчас хорошо вместе. И когда где-нибудь на «Куинси» или «Рэндолф» вагон набивается пассажирами и вы теряете друг друга из виду, между вами всё равно остаётся тёплая нерушимая связь. А выходя на своей станции, ты протискиваешься между какими-нибудь клерками в душных костюмах и опять смотришь на неё – с неожиданным волнением заподозрив, что тебе эта связь лишь почудилась. Но вот она поворачивает голову, и вы опять встречаетесь взглядом. И ты чувствуешь, что действительно счастлив. По мне, так это чувство лучше всех разговоров, обещаний, поцелуев и уж точно лучше букетов, свиданий и знакомства с её друзьями. Чистое, непроросшее зерно. Я и детей за это люблю. Странно, да? Люблю в них свежесть и возможное будущее, а вот то, чем они станут, я не люблю. И сам не хочу никем становиться. Хочу навечно застрять в мгновении чистой свободы.

Ещё я не люблю слишком позитивных людей, которые при первой же встрече обрушивают на тебя весь поток своего позитива, будто ты их лучший друг, ну, или  будто знают, что завтра умрут под колёсами грузовика, и поэтому торопятся  использовать каждую из оставшихся секунд. Я много раз замечал, что безудержные весельчаки потом оказываются смертельными занудами, когда дело доходит до каких-то настоящих проблем или когда нужно поговорить спокойно, а ещё они обидчивы до одури и чуть что одаривают тебя осуждающим взглядом, будто ты нагадил у них под кроватью.

С девушками у меня всегда получается как-то глупо. Бывает, что девушка мне нравится, я ловлю её взгляд, радуюсь, если она со мной говорит, думаю о ней перед сном и всё такое. Доходит до помешательства: я стараюсь поймать лёгкое прикосновение, просто вдохнуть, как она пахнет. Наверное, это не очень нормально, но у меня всё именно так. А если вдруг эта девушка проявит ко мне интерес, всё резко меняется. Когда мы сближаемся, очарование проходит, и я начинаю думать о её недостатках. Ничего не могу с собой поделать. И ведь подмечаю всякую мелочь: зубы у неё неровные, или смеется она слишком громко, или не знает каких-то книг. Я будто нарочно ищу причину, по которой мне эта девушка не должна нравиться. Нахожу вот такую мелочь, цепляюсь за неё, постоянно о ней думаю и в итоге разочаровываюсь в девушке. И еще день назад я мечтал о том, чтобы обнять её, а тут избегаю.

Там на улицах - бешенство автомобилей, и мне кажется, что все они дышат злобой к пешеходам, а пешеходы злятся на них. В спешке суетятся толпы, безыменные и безликие. Огромные дома набиты людьми, скученными в низких душных комнатах, согнувшимися над столами в монотонной и нудной работе. А вечером начнётся погоня за развлечениями, раздастся грохот воющей ритмической музыки, призраки кино, экраны телевизоров, сочащиеся голубым ядом. И выпивка за выпивкой - сотни тысяч людей пропитаны алкоголем, умеряющим нервный спаз нетерпения, ожидания чего-то лучшего, что не приходит, да и не может прийти. И человек видит, что он обманут. Квартира, которую он ждал несколько лет, оказывается дешёвой клетушкой, зароботок по прежнему не обеспечивает исполнения даже скромных желаний, дети становятся не радостью и опорой, а обузой и обидой. И тогда перед человеком встаёт колоссальный вопросительный знак: зачем?»
  Я хорошо знаю эту цитату. И знаю ещё сотни других цитат. Могу их с точностью воспроизвести. Могу подобрать почти к любой ситуации. Я будто весь закутан в них, во все эти книги, во все эти мысли - такие чужие, но такие красивые, а меня самого за этим ворохом будто и нет. И вот пообщаешься с кем-нибудь, и человеку наверняка покажется, что ты в полне нормальный, здравомыслящий - такой, которому можно дать взаймы и с которым можно обсудить что-нибудь злободневное. И никто не заглянет под все эти одежды, чтобы увидеть там ничтожное, скукоженное существо, которое и человеком-то назвать трудно, а всё потому, что никто не хочет, не может. А я-то знаю, я-то вижу...
  И всегда знал, всегда видел.
  А ведь я даже не понял, когда это всё началось. Ведь был самым обыкновенным ребёнком, и мне нравилась моя жизнь, хотя я, конечно, об этом не задумывался. А потом как-то незаметно, года три или четыре назад, что-то во мне сломалось. Только что всё было хорошо, гладко, а тут вдруг я понял, что сломан, что вместо прежней жизнерадостности внутри - одна мертвечина. И вроде бы всё работает, я живу, говорю, что-то делаю, а внутри - пусто. Оглушительно пусто. И все эти годы я эту пустоту пытался заполнить: книгами, мечтами, высшими баллами на экзаменах, улыбками родителей, завистью сокурсников.

Когда Эш спит, лицо у неё почти такое же красивое, как и когда она улыбается. Безмятежное и очень родное. Не знаю, как сказать точнее. Я ещё долго рассматривал его, пытался описать — так, будто решил посвятить ему отдельное эссе, — но всякий раз сравнения приходили какие-то неуклюжие, а в голове возмущённо кричал Керуак: «Нет, нет и нет! Ты несёшь абсолютную чушь, романтическую ахинею в духе Вулфа!» И я подумал, что уж Вулф-то смог бы описать лицо Эшли, пусть даже на это ушёл бы десяток, а то и больше страниц, и он бы наверняка упомянул «пробуждение высокой музыки», «эпическую поэзию красоты и отдохновения», «птицу, пролетевшую сквозь её карие глаза и оставившую в них тень своих крыльев», и всё это, наверное, было бы очень поэтично и по-своему точно, и кто-нибудь обязательно восхитился бы музыкальностью его слога, но всё равно он бы не смог передать всего, что я чувствовал. Никто бы не смог. Может, это и к лучшему. Сформулировать и описать — значит отпустить, а я не хотел отпускать. Хотел сохранить в себе это чувство в его первозданном, обнажённом виде, не перетянутом ни словами, ни сравнениями. Я так тогда на диване и подумал — буквально, слово в слово, и мне это показалось бесконечно верным и даже романтичным, а сейчас, когда я всё это записываю, кажется безумно пошлым; даже не знаю, почему так получается.

Следом заиграла «Me and Bobby McGee», и это было как нельзя кстати. Эшли уже не переписывалась по телефону, Мэт снял наушники, и мы вместе слушали Джоплин, а когда песня закончилась, Крис поставила её заново, и мы прослушали её не меньше десяти раз подряд, и теперь уже действительно ехали вместе. Я почувствовал, что счастлив. И пусть у меня не было ни губной гармошки, ни красной банданы, из-под которой я мог бы эту гармошку достать, и я не оставался на мели в Батон-Руж, но всё это не имело значения: я верил, что моя жизнь могла быть именно такой, и моей Бобби, конечно, была бы Эшли.