Цитаты из книги Теселли

—Если уж вы стихи мои сравнили с кнутом... Они ведь секут только тех, кто заслужил это. Причем не ищут, не выбирают таковых, те сами находят их, читают, и тем самым — хотят этого или нет — подставляют спину... Для тех же, кто не заслужил такой экзекуции, они — бальзам на сердце, поверьте...

Усеин-оджа глубоко вздохнул, и вздох его из груди вырвался с глухим шумом, уподобясь степному ветру, дующему с берегов волнующегося Азовского моря. Вздох этот Токтаргазы показался смешным, и он улыбнулся — «Во мне ничего не осталось... — подумал он. — Весь опустошен. Один ветер...».

Любимый, родной язык!.. Красивый и нежный, от которого веет запахом соленого ветра и сосновой хвои, изящный, как мелодии, льющиеся из свирелей чабанов в горах, вершины которых окутаны туманом; меняющий оттенки, как море!

Трудная эта штука — быть судьей. Беспокойная, отнимающая сон, разрушающая веру в собственную непогрешимость. Прав ли всегда и тем более сейчас старый Мустафа?

Слишком большое увлечение дочери не совсем нравилось Чавушу. Где гордость девушки, где достоинство, где независимость?

Редко когда дарит улыбку девчатам — все больше хмурится. Даже когда хвалил Зеверджет на производственном совещании, то делал это насупив брови: пусть, мол, знает, не растаяло мое сердце.

Я был на войне. Мне стало больно стрелять в тех, кто всю свою жизнь гнул спину на дармоедов.

Ни Усеин-эфенди, ни эти двое еще и предположить не могли, что минует не так-то уж много времени, когда на смену старому строю придет новая власть — Советская, и этот скромной наружности человек, Усеин Балич- станет народным комиссаром просвещения Крыма и членом правительства. Вот какие зигзаги, оказывается, делает история!..

...пересек квартал Шабалты и прямо перед собой увидел развалины Ешиль-Джами, Зеленой мечети, в былые времена так названной из-за того, что ее высокие стены были сплошь увиты вьющимися розами и плющом, а на фоне лазурного неба возвышались лишь минарет да купол — и тот зеленый — с золотым полумесяцем. Сейчас мечеть в запустении, минарет разрушен, то там, то сям валяются выпавшие из стен камни. Со времени въезда в Бахчисарай императрицы Екатерины II в этой мечети никто не молился.

Скорее подай фильджан кофе. Слышишь, апакай!

Что может сделать чашечка крепкого, как вино, и густого, как летняя ночь, напитка? Только взбудоражить сердце, а оно и так взволновано через край.

— Второй раз он не женится,— твердо произнесла Шефика.

— Почему же? — опешил Чавуш. — Молодой мужчина — и холостяк. Без подруги, без детишек...

Шефика мгновенно отвергла все доводы мужа:

— Ты не знаешь Дилявера. Пока хоть крошечная надежда есть, он будет искать, будет ждать Зейнаб.

О, как не любил телеграмм старый Мустафа! Все в них коротко, неожиданно, беспощадно.

Мать корила: гордость не в том, что глаза глядят поверх людских голов, гордость — в умении не запятнать себя, не упасть под ноги идущим.

Зеверджет уже сбегает по ступенькам крыльца и исчезает под висящими с перекладин виноградными лозами. Торопится вырваться из тишины и прохлады дома в шум и зной июльской улицы.

Удивительный, причудливый орнамент. В нем что-то напоминающее тихую песнь, бесконечную, успокаивающую сердце. Такую, какая звучит сейчас за открытыми ставнями в дремлющем саду, песню воды в арыке, стрекот ласточек.