Цитаты из книги Мастер страшного суда

Каждый из нас в самом себе носит свой страшный суд.

Все мы - неудавшиеся произведения великого творца. Мы носим в себе страшного врага и этого не подозреваем. Он не шевелится в нас, он спит, лежит как мертвый. Горе тому, в ком он оживает.

Человеческая подлость останется, а она из всех орудий убийства самое смертоносное орудие.

Человеческая подлость <...> из всех орудий убийства самое смертоносное орудие.

Человек часто просыпается утром с мыслью, которая была у него последнею перед тем, как он заснул.

Центры фантазии суть в то же время центры страха. Вот в чем суть! Страх и фантазия неразрывно связаны между собой. Великие фантасты были всегда людьми, одержимыми страхом.

Предоставить события естественному ходу ‒ это значит признать: я слишком глуп, слишком ленив или слишком бессердечен.

Банальная мелодия танца, таков ритм жизни и смерти, так мы приходим и так уходим. То, что потрясает нас и повергает ниц, становится иронической усмешкой на лице мирового духа, для которого и страдание, и скорбь, и смерть земнородных не что иное, как извечно и ежечасно повторяющееся явление.

«Все мы — неудавшиеся произведения Великого Творца. Мы носим в себе страшного врага и этого не подозреваем. Он не шевелится в нас, он спит, лежит как мёртвый. Горе тому, в ком он оживает. Да не узрит отныне ни один смертный пурпурной краски трубного гласа, которую увидел я! Да, пусть Бог мне будет защитой — я видел ее.

Но духам ада дана вся власть, занялся день, последний день, день Страшного суда. Сатана торжествует над грешной душой, и плачущий человеческий голос срывается с высоты и тонет в иудином хохоте отчаяния.

— Это мой завтрак, — сказал он. — Кофе, а затем сигара. Для нервов — яд. Могу вам только посоветовать: не берите с меня пример.

Страх и фантазия неразрывно связаны между собою. Великие фантасты были всегда людьми, одержимыми страхом. Вспомните о Гофмане, Микеланджело, Адском Брейгеле, Эдгаре По…

Коньяк ‒ превосходное средство отделываться от тягостных представлений.

Все мы ‒ неудавшиеся проиведения Великого Творца.

Разве не из пережитого позора, унижения, попранной гордости — разве не ех profundis возникало каждое вечное творение?

Знай, что никогда не проходит то, что было, и виновный должен ждать Божьей кары.

И меня охватило дикое отчаяние, жгучая боль... О Боже мой, как могло случиться, что мы стали друг другу такими чужими?.. Может ли быть, что исчезло то, что когда-то связывало двух людей? Как могли мы сегодня сидеть друг против друга как два чужих человека и не обменяться ни словом? Как случилось то, что она так внезапно выскользнула из моих объятий и другой еë держит в своих, а я- я ныне тот, кто скребётся в дверь и повизгивает тихо?

Страх? Нет, это не был страх, это было чувство, с каким пловец бросается с берега в глубокую воду. Вода захлестнёт его, но он знает, что выплывет мгновением позже. Именно так чувствовал я себя. В своих нервах я был уверен. Я ждал видений Страшного суда, ждал их равнодушно, почти даже с любопытством. В умственном всеоружии человека нашей эпохи ожидал я призрака былых времён… «Наваждение все то, что ты увидишь», — сказал я себе и затянулся из трубки в первый раз.