Цитаты из книги Кровь бедняка

Великих людей губит честолюбие. Уловить, что подразумевает Буржуа под великим человеком, не так–то просто. Кто угодно скажет, что, по его мнению, величайший человек тот, у кого больше денег. Но нет, это лишь одно из мнений. И всё–таки не совсем то.

Выше человека, у которого много денег, стоит тот, кто внушает страх, обладая властью отнимать деньги у других и награждать их пинками в зад. Вот он, бесспорно более великий. Есть и третий, еще более великий и, осмелюсь сказать, наверняка величайший из людей. Это тот, кто платит за оскорбление, нанесенное Буржуа колющей глаза правдой, о которой шла речь в предыдущем Общем месте. Понятно, что такому победоносцу не нужно ни быть богатым, ни сеять страх. И даже не нужно зваться Ренаном или Вольтером. Будь он невежественным ублюдком, одноклеточным придурком или бродягой–богоотступником в завшивленных лохмотьях, он тем не менее Сципион этого светозарного Карфагена, который должен быть разрушен.

Задумываемся ли мы о досуге торговца? О, ужас несчастной души! Ни чтения, ни одной благородной мысли, ни утешительных воспоминаний, никаких стремлений — только продолжить назавтра вчерашние грязные делишки. Деньги, добытые хитростью и грабежом, свистопляска цифр и люк в преисподнюю. Его жертвам — несчастнейшим беднякам — хотя бы доступны неведомые ему наслаждения. Даже те, кто всё потерял, кроме своих слез, могут утешиться книгой, добрым словом, лаской бедного животного, какой–нибудь скромной игрушкой умершего ребенка, любой мелочью, способной вызвать скорбное или радостное воспоминание, ничего не стоящим пустяком, на который никто не польстится, чтобы благоговейно хранить его до конца, как святыню.

Я знаю одну супружескую пару и мог бы назвать её. Прислуга подолгу у них не задерживается — возмущение и негодование быстро заставляют её уходить. Хозяева требуют выбрасывать на помойку все объедки с их стола, иной раз немалые: мясо или рыбу, даже если они едва к ним притронулись. Прислуге строго–настрого наказано все измельчить, перемешать с испражнениями и керосином, чтобы никому не досталось — даже собакам и крысам. Столь же строгие указания и надзор — относительно поношенной одежды. Эти люди едят мало. Для них нет ничего слаще, чем обманутое желание голодных.

Иллюстрация столь же проста, сколь и необходима. Горемычный ассенизатор, вычищающий выгребную яму и грезящий об акациях или яблонях в цвету, бесспорно, витает в облаках. Несчастный приказчик, который отрывается от своих подсчетов, чтобы проглотить очередную порцию газетного романа Ришбура  с чувством причастности к высокой литературе, еще больше витает в облаках, если это только возможно, и нет нужды говорить ему об этом. Опьяневший от страсти нотариус, делающий четвертого ребенка своей законной половине, позабыв о том, что он уже произвел на свет одного гидроцефала и двух недоносков, бесспорно, воспарил на недосягаемую высоту, и тут разве что какой–нибудь жутчайший аптекарь, слагающий стихи, мог бы перещеголять его. Этот перечень поистине неисчерпаем.

Итак, чтобы мгновенно вознестись в облака, нужно на миг совершить, помыслить, возжелать или возмечтать о чем угодно высоком, хотя бы с виду.

Потому–то эти пресловутые облака, которые Буржуа с таким пылом предает анафеме, попадаются ему буквально на каждом шагу. Что бы он ни делал, он никогда не может быть уверен, что сумеет их миновать, и вот почему его участь, которой завидуют глупцы, столь прискорбна! Многие задавались вопросом, почему Буржуа такие свиньи — низкие, подлые и по уши увязшие в дерьме? Всему виной облака.

Ибо, поистине, что может быть ужасней, чем детский труд, чем нищета малюток, производящая роскошь для богатых! И так во всех странах. Иисус сказал: «Пустите ко мне детей». Богатые же говорят: «Пошлем их на фабрики, в цеха, в самые мрачные и пагубные уголки нашей преисподней. Их слабые ручонки придадут нам пышности».

Бывает, что бедные детишки — кажется, их может унести ветром — трудятся по тридцать часов в неделю, и таких тружеников, Господь–отмститель, сотни тысяч. Впрочем, об их религиозном воспитании не забывают: во многих цехах, что не снились самому Данту, работают маленькие девочки под надзором монахинь, Христовых невест, иссохших, как лозы самого Сатаны, и они умело выжимают соки из своих воспитанниц…

Подобно Данту, светская барышня пребывает в неведении, не представляя себе тех мук, которыми оплачены её наряды и шелковое белье. Да и зачем ей знать о смертельной усталости, о неизбывном голоде этих несчастных созданий: ведь для них великая честь отдать жизнь ради её прекрасных уборов. Да и кому пришло бы в голову говорить этой холеной самке, до чего же горьки проглоченные слезы и как сжимаются их маленькие сердца? Но поскольку она со всеми потрохами не стоит этих пустяков и на свете все же есть справедливость, можно быть уверенным, что не вечно ей оставаться в неведении. И уж тогда!

Святой евангелист Лука слышал, как капля за каплей сочился кровавый пот Иисуса Христа. Этот едва слышный звук, неспособный разбудить уснувших учеников, должен быть услышан самыми далекими созвездиями и круто изменить их бег. Что же говорить о едва слышном отзвуке бесчисленных шагов несчастных детей, идущих на подвиг страдания и нищеты, подвиг, на который их обрекают проклятые Богом! Этого звука и вовсе никто не слышит.

Ныне же возмущение Толстого может показаться наивным. Что значит фабрика, о которой он говорит, в сравнении с каторжным трудом женщин в Америке или Англии? Только во Франции из двадцати миллионов женщин больше шести миллионов работают на фабриках. Эта статистика ошеломляет больше, чем трагедии Шекспира. Апокалиптическая толпа изголодавшихся женщин работает, страдает, умирает ради услаждения единиц; они лишены света, когда работают, страдают и умирают, и так — на протяжении долгих поколений и долгих веков!

Помимо фабричных рабочих, та же самая статистика свидетельствует о целой армии варваров, об эпической орде из двухсот пятидесяти тысяч работников и работниц, что живут или пытаются выжить в одном лишь Париже, работая на дому; их труд подобен труду евреев в египетском плену и приносит хозяевам прибыль в тысячу, а то и в тысячу восемьсот процентов.

Сколько ни множь сами по себе чудовищные ростовщические проценты, получается нечто вроде соотношения богатства и бедности. Достаточно ли ста тысяч бедных на одного богача? Так стоит вопрос на Западе. В Азии, в гигантских человеческих муравейниках Китая или Индии, вероятно, нужен целый миллион.

Потогонная система! Трудно представить, как эти кощунственные слова могли быть написаны пусть даже на английском языке, языке самой неправедности, поистине дьявольской жестокости, языке самого расчетливого народа. Да, даже по–английски это невообразимо. Но, Господи, что это за пот? После таких слов невозможно не вспомнить о Гефсимании, о Моисее, пожелавшем, чтобы весь Египет был залит кровью в предвосхищении предсмертных мук Сына Божьего. Выходит, тот, кто взял на себя все страдания мира, именно так обливался кровавым потом? Кровавая потогонная система! Кровавый пот Иисуса в денежном выражении для кредитования голода и смертоубийства! Невольно думаешь, а не обезумели ли эти люди, если решили заглянуть в эту бездну ужаса?

Теперь послушаем Льва Толстого:   «Против дома, в котором я живу, — фабрика шелковых изделий, устроенная по последним усовершенствованным приемам техники. В ней работают и живут около 3000 женщин и 700 мужчин. Я сейчас, сидя у себя, слышу неперестающий грохот машин и знаю, потому что был там, что значит этот грохот. 3000 женщин стоят в продолжение 12 часов над станками среди оглушающего шума, мотая, разматывая, пропуская шелковые нити для производства шелковых материй. Все женщины, за исключением тех, которые только что пришли из деревень, имеют нездоровый вид. Большинство их ведет очень невоздержанную и безнравственную жизнь, почти все — замужние и незамужние — тотчас после родов отсылают своих детей или в деревню, или в воспитательный дом, где 80 % этих детей погибает, сами же родильницы, чтобы не быть замененными, становятся на работу на другой, на третий день после родов.

Так что в продолжение 20 лет, как я это знаю, десятки тысяч молодых, здоровых женщин–матерей губили и теперь продолжают губить свои жизни и жизни своих детей для того, чтобы изготавливать бархатные и шелковые материи» 

Будем надеяться, что до этого еще далеко. А пока он спит в своей колыбельке. Он мог бы оказаться на улице, в мусорной куче, подобно многим подкидышам. Но существует закон, установленный силами ада: одни дети рождаются богатыми, другие — бедными.

— Твой отец, королевич, выпил все соки из тысяч людей. И справедливости ради дети отцов, никого не ограбивших, должны страдать вместо тебя. Это и есть правосудие в точном смысле слова; любой законник тебе это подтвердит. Когда тебе почтительно подают завтрак прямо в теплую постельку, другие дети твоего возраста, в отрепьях и далеко не такие сытые, рыщут в помойке в поисках драгоценных объедков с твоего стола, если только бродячие псы соизволят им что–нибудь оставить. Но этого тебе не расскажут, чтобы не испортить тебе аппетит, мой ангел.

Тебе также не скажут, что эти несчастные ребятишки, ничуть не похожие на тебя, были выброшены на улицу тобою или, по крайней мере, для твоей выгоды и от твоего имени, ибо ты был домовладельцем, а хорошенькая чашечка, из которой ты пьешь шоколад, стоит много больше, чем обеденный стол скромного семейства, где они обедали вместе с родителями, пока их мебель не продали по твоему распоряжению. Скорее всего, ты об этом никогда не узнаешь. Да и на что тебе эти отвратительные подробности? Они бы посмеялись от души, твой опекун и этот толстый нотариус, если бы им поведали, что в каждой складке штор у тебя в комнате таится пропроклятие Божье и что они вдвоем придавили тебя могильной плитой более тяжелой, чем все египетские пирамиды!

Желая хотя бы отчасти следовать апостольской традиции Христофора Колумба, какое еще средство, кроме картечи в живот, можно предложить против колониальных палачей? Неспособные во Франции забить хотя бы свинью, едва воцарившись в далеких краях, они готовы спокойно четвертовать людей, раздирать их на куски, заваривать живьем, отдавать на съедение красным муравьям, обрекать на неслыханные мучения в наказание за то, что те были не слишком расторопны, отдавая им своих жён или последний грош!

Это архибанально, известно всему свету, и эти бесы — честнейшие люди, заслужившие орден Почетного легиона; им даже нет надобности лицемерить. Неплохо поживившись, а то и разбогатев в дальних краях, они возвращаются, навеки оставляя за собой или рядом незримую струю черной крови: ведь они всего лишь раздавили несколько клопов в убогих лачугах, что бывает с любым завоевателем, и восторженные мамаши уже готовят для них своих невинных дочек.

Что касается хлеба, мяса или овощей, то тут людоедство, увы, не столь откровенно. Меж тем какая отрада сказать себе, что эта дичь или баранья котлетка, которую мы через силу впихиваем в себя, когда уже объелись, могла достаться какому–нибудь нищему семейству, десяткам голодных ребятишек — единственным, кто вправе вкушать эти яства, но не получит ни крошки. По правде сказать, уже и есть не хочется, особенно светским львам, смолотившим нескольких неимущих, но какое утешение сознавать, что оскверняешь своими нечистыми устами хлеб несчастных, пожирая его, как дикарь, что ты — грабитель и палач, и пожалуй, даже негры или краснокожие индейцы испугались бы кары небесной, творя подобную гнусность!

« — Вскоре человек умрёт за нас позорнейшей смертью. Этот человек — разбойник и убийца, подобно каждому из нас. Единственная разница между ним и нами в том, что он попался, потому что не умел притворяться, да ещё в том, что, не скрывая своих преступлений, он не так отвратителен, как все мы. Именно в этом смысле ему предстоит искупать наши грехи, и так как мне поручено возвестить вам Слово Божье, я уведомляю вас об этом. Знаю, что эта речь удивляет и возмущает вас. Мне хотелось бы, чтобы она вселила в вас страх. ВЫ считаете себя невиновными, потому что до сего дня вам не случалось никому перерезать глотку, ВЫ не взламывали двери ближнего своего и не перелезали через его стены, чтобы его ограбить, наконец, потому, что вы не попирали слишком явно человеческие законы. Вы такие грубые, плотские, что вашему разумению недоступны преступления, не видимые очами. Но говорю вам, возлюбленный брат, что вы растение, а этот убийца — ваш цветок. В Судный день вас убедят в этом самым ужасным образом. Сам того не желая и не ведая, каждый из нас доверяет человекоубийце свой потаенный клад беззаконий и подлостей, подобно боязливому скряге, доверяющему свои деньги бесстрашному дельцу, и когда заработает гильотина, обе головы упадут вместе. У всех у нас отрублены головы!»

Изысканные священники, отодвиньте от них подальше ложе любви Христовой -- убогий и бесконечно скорбный крест, стоящий меж казненных разбойников, среди зловонных отбросов, крест истинный, попростоу омерзительный и прямо-таки позорный, отталкивающий и постыдный. Крест -- отцеубийца и детоубийца; крест абсолютного отречения, оставленности и вечного отрицания всех тех, кем бы они ни были, кто его не принимали; крест изнурительного воздержания, умервщления всех чувств, траура по всему, что дарует утешение; крест огня, кипящего масла и расплавленного свинца, крест, на котором забрасывают камнями, топят, сдирают кожу, четвертуют, отдают на растерзание диким зверям, крест пыток, измышленных дьявольскими отродьями...

Крест черный и низкий посреди пустыни страха, огромной, как мир; не светящийся, как на картинках в детских книжках, но поникший под сумрачным небом без проблеска молний; ужасающий крест покинутости Сына Божьего -- крест нищеты!