Цитаты из книги На чужині

Порой мужчине хочется побыть одному и женщине тоже хочется побыть одной, и каждому обидно чувствовать это в другом, если они любят друг друга. Но у нас этого никогда не случалось. Мы умели чувствовать, что мы одни, когда были вместе, одни среди всех остальных. Так со мной было в первый раз. Я знал многих женщин, но всегда оставался одиноким, бывая с ними, а это – худшее одиночество. Но тут мы никогда не ощущали одиночества и никогда не ощущали страха, когда были вместе. Я знаю, что ночью не то же, что днем, что все по-другому, что днем нельзя объяснить ночное, потому что оно тогда не существует, и если человек уже почувствовал себя одиноким, то ночью одиночество особенно страшно. Но с Кэтрин ночь почти ничем не отличалась от дня, разве что ночью было еще лучше.

– Сильный дождь. – А ты меня никогда не разлюбишь? – Нет. – И это ничего, что дождь? – Ничего. – Как хорошо. А то я боюсь дождя. – Почему? Меня клонило ко сну. За окном упорно лил дождь. – Не знаю, милый. Я всегда боялась дождя. – Я люблю дождь. – Я люблю гулять под дождем. Но для любви это плохая примета. – Я тебя всегда буду любить. – Я тебя буду любить в дождь, и в снег, и в град, и… что еще бывает? – Не знаю. Мне что-то спать хочется. – Спи, милый, а я буду любить тебя, что бы ни было. – Ты в самом деле боишься дождя? – Когда я с тобой, нет. – Почему ты боишься? – Не знаю. – Скажи. – Не заставляй меня. – Скажи. – Нет. – Скажи. – Ну, хорошо. Я боюсь дождя, потому что иногда мне кажется, что я умру в дождь. – Что ты! – А иногда мне кажется, что ты умрешь. – Вот это больше похоже на правду.

Я принимал участие во многих войнах, поэтому я, конечно, пристрастен в этом вопросе, надеюсь, даже очень пристрастен. Но автор этой книги пришел к сознательному убеждению, что те, кто сражается на войне, самые замечательные люди, и чем ближе к передовой, тем более замечательных людей там встречаешь; зато те, кто затевает, разжигает и ведет войну, — свиньи, думающие только об экономической конкуренции и о том, что на этом можно нажиться. Я считаю, что все, кто наживается на войне и кто способствует ее разжиганию, должны быть расстреляны в первый же день военных действий доверенными представителями честных граждан своей страны, которых они посылают сражаться. Автор этой книги с радостью взял бы на себя миссию организовать такой расстрел, если бы те, кто пойдет воевать, официально поручили ему это, и позаботился бы о том, чтобы все было сделано по возможности гуманно и прилично (ведь среди расстреливаемых могут попасться разные люди) и чтобы все тела были преданы погребению. Можно было бы даже похоронить их в целлофане или использовать какой-нибудь другой современный синтетический материал. А если бы под конец нашлись доказательства, что я сам каким-либо образом повинен в начавшейся войне, пусть бы и меня, как это ни печально, расстрелял тот же стрелковый взвод, а потом пусть бы меня похоронили в целлофане, или без, или просто бросили мое голое тело на склоне горы.

(Из предисловия, написанного для иллюстрированного издания 1948 года)

Она посмотрела на меня. – И вы меня любите? – Да. – Правда, ведь вы сказали, что вы меня любите? – Да, – солгал я. – Я люблю вас. Я не говорил этого раньше. – И вы будете звать меня Кэтрин? – Кэтрин. Мы прошли еще немного и опять остановились под деревом. – Скажите: ночью я вернулся к Кэтрин. – Ночью я вернулся к Кэтрин. – Милый, вы ведь вернулись, правда? – Да. – Я так вас люблю, и это было так ужасно. Вы больше не уедете? – Нет. Я всегда буду возвращаться. – Я вас так люблю. Положите опять сюда руку. – Она все время здесь. Я повернул ее к себе, так что мне видно было ее лицо, когда я целовал ее, и я увидел, что ее глаза закрыты. Я поцеловал ее закрытые глаза. Я решил, что она, должно быть, слегка помешанная. Но не все ли равно? Я не думал о том, чем это может кончиться. Это было лучше, чем каждый вечер ходить в офицерский публичный дом, где девицы виснут у вас на шее и в знак своего расположения, в промежутках между путешествиями наверх с другими офицерами, надевают ваше кепи задом наперед. Я знал, что не люблю Кэтрин Баркли, и не собирался ее любить. Это была игра, как бридж, только вместо карт были слова. Как в бридже, нужно было делать вид, что играешь на деньги или еще на что-нибудь. О том, на что шла игра, не было сказано ни слова. Но мне было все равно. – Куда бы нам пойти, – сказал я. Как всякий мужчина, я не умел долго любезничать стоя. – Некуда, – сказала она. Она вернулась на землю из того мира, где была. – Посидим тут немножко. Мы сели на плоскую каменную скамью, и я взял Кэтрин Баркли за руку. Она не позволила мне обнять ее. – Вы очень устали? – спросила она. – Нет. Она смотрела вниз, на траву. – Скверную игру мы с вами затеяли. – Какую игру? – Не прикидывайтесь дурачком. – Я и не думаю. – Вы славный, – сказала она, – и вы стараетесь играть как можно лучше. Но игра все-таки скверная. – Вы всегда угадываете чужие мысли? – Не всегда. Но ваши я знаю. Вам незачем притворяться, что вы меня любите. На сегодня с этим кончено. О чем бы вы хотели теперь поговорить? – Но я вас в самом деле люблю. – Знаете что, не будем лгать, когда в этом нет надобности. Вы очень мило провели свою роль, и теперь все в порядке. Я ведь не совсем сумасшедшая. На меня если и находит, то чуть-чуть и ненадолго. Я сжал ее руку. – Кэтрин, дорогая… – Как смешно это звучит сейчас: «Кэтрин». Вы не всегда одинаково это произносите. Но вы очень славный. Вы очень добрый, очень.