Цитаты из книги The Last Hero

— Герои теперь не умирают, они жиреют на больших обедах. А герой должен умереть в бою.

Большинство послов других государств собирались в Университете, как и главы Гильдий, и каждый из них хотел быть вовлеченным в процесс принятия решения, минуя обязательный этап работы мозгами.

Мы еще подумали: «Этот Злобный Гарри, может, туп как пробка, но предавать нас, да еще в такое время… для этого требуется мужество», — продолжал Коэн. — Знаешь, Гарри, я на своем веку повидал Темных Властелинов, но ты заслуживаешь высшую награду — три больших гоблинских головы. Вот это стиль! Возможно, тебе никогда не удастся попасть в так называемую высшую лигу Темных Властелинов, но у тебя, Гарри, определенно имеются для этот все задатки.

Н'туитифы — очень миролюбивые люди, поэтому они были практически уничтожены соседними племенами, которые обладали богатым воображением, а следовательно, у них было великое множество богов, суеверий и всяких идей по поводу того, насколько прекрасной станет жизнь, если у них появятся более обширные охотничьи угодья.

...стоит вам перестать смеяться над самой идеей, как она тут же приобретает смысл.

- Он сражался с чудовищами, свергал тиранов, похищал редчайшие драгоценности, спасал девиц, - расплывчато объяснил господин Лучше. - Словом, много всякого геройского совершил... - Но кто именно определяет чудовищность чудовищ и тиранство тиранов? - спросил лорд Витинари голосом, вдруг обретшим остроту скальпеля, который не столь смертоубийственен, как меч, зато впивается в самые интимные места. Господин Лучше с беспокойством заерзал на стуле. - Ну, полагаю... сам герой.

Кстати, если мы потерпим неудачу, ничего страшного не случится. Ведь если мы не сможем вернуться, возвращаться будет просто некуда.

— Мы все стареем, Гарри. Теперь у неё своя лавка. «Конфетки Пам». Мармелад делает, — произнёс Коэн.

— Что?! И это Памдар? Которая некогда восседала на троне, стоявшем на груде черепов?

— Я же не сказал, что она делает хороший мармелад.

Теперь он не отказался бы от воображаемого ластика. — Э-э… Да. — Усилием воли он наконец прогнал жуткое видение. — Итак, вернемся

Знаешь, для того, чтобы удирать, тоже требуется смелость. Многие люди, хвати им смелости, стали бы такими же трусами, как я.

Только не мастера, милорд, — твёрдо сказал он. — Мне нет нужды в людях, которым ведомы пределы возможного.

Немалую роль сыграло естественное человеческое желание делать то, что запрещено, — просто потому, что это запрещено. А также желание раздвинуть свои горизонты и поубивать всех, кто живет за ними.

У тебя есть искусство, а у меня – рубины. Мы дадим тебе рубины, а ты нам – искусство.

— Но сам ты богобоязненный человек?
— Честно признаться, некоторые божественные поступки пугают меня, сэр. Однако, как говорит мой командор, достаточно увидеть состояние человечества, чтобы сразу поверить в реальность богов.

— Но погибнут все до единого, — сказал Моркоу.
Коэн пожал костлявыми плечами.
— Все рано или поздно умрут. Так нам говорили.
— Но кто тогда вспомнит о вас? — спросил менестрель как будто сам у себя. — Если никого не останется, значит, и вспоминать будет некому.
Орда воззрилась на него.
— Никто не вспомнит о том, кем вы были или что совершили, — продолжал он. — Ведь ничего не останется. Ни песен… ничего. И некому будет вспоминать.

— Рисковать своей шкурой за сорок три доллара в месяц?! — уточнил Коэн, выдерживая его взгляд. — Человек должен быть либо очень, очень глупым, либо очень, очень храбрым.