Цитаты из книги Собачье сердце

"Лицо Короткова сменило гнилую зеленую плесень на пятнистый пурпур".

"Оказия, прости Господи, куда я, туда и он с своим тромбоном!"

"Какая тебе польза от цирка? А? А в театре тебя просвещать будут…"

То есть он говорил? Это еще не значит быть человеком!

— Никого драть нельзя, — волновался Филипп Филиппович, — запомни это раз навсегда! На человека и на животное можно действовать только внушением!

Жаль мне ее, жаль. Но самого себя мне еще больше жаль.

Я теперь вою, вою, вою, да разве воем поможешь?

— Сказано в заповеди тринадцатой: не входи без доклада к ближнему твоему.

– Лучше б убил, ей бо… – Неужто плакал? – с любопытством спрашивал котелок. – Ей… бо… – уверял Панкрат. – Великий ученый, – согласился котелок, – известно, лягушка жены не заменит. – Никак, – согласился Панкрат.

– А нельзя ли, чтобы вы репортеров расстреляли? – спросил Персиков, глядя поверх очков. Этот вопрос развеселил чрезвычайно гостей.

Осторожно: яйца!

— Ну, желаю, чтобы все... — И вам также,— с некоторой иронией отозвался Борменталь.

Почему убрали ковер с парадной лестницы? Разве Карл Маркс запрещает держать на лестнице ковры? Где-нибудь у Карла Маркса сказано, что второй подъезд калабуховского дома на Пречистенке следует забить досками и ходить кругом через черный двор? Кому это нужно? Угнетенным неграм? Или португальским рабочим? Почему пролетарий не может оставить свои калоши внизу, а пачкает мрамор?

- И, Боже вас сохрани, не читайте до обеда советских газет! – Гм... Да ведь других же нет. – Вот никаких и не читайте.

Я красавец! Очень возможно, что бабушка моя согрешила с водолазом.

Ведь это же дурная наследственность. Пакостнее и представить себе ничего нельзя.

«Спасибо, кончено», – мечтательно подумал он, валясь прямо на острые стёкла:

– «Прощай, Москва! Не видать мне больше Чичкина и пролетариев и краковской колбасы. Иду в рай за собачье долготерпение. Братцы, живодёры, за что же вы меня?

- Отчего у вас шрам на лбу, потрудитесь объяснить этой даме,..
Шариков сыграл ва-банк:
- Я на колчаковских фронтах ранен, - пролаял он.

Шариков сам пригласил свою смерть.

Филип Филиппович вошёл в азарт, ястребиные ноздри его раздувались. Набравшись сил после сытного обеда, гремел он подобно древнему пророку, и голова его сверкала серебром.