Сергей Самсонов "Одиннадцать". "Алчущий лай", "упруго-мускулисто бились", "клыкастый пёсий перебрёх"...,-первое предложение задало яростный темп мысли и чувствам. Стало жутко в целом. Господи, а дальше что? Думаю о таланте автора, под пером которого язык как пластилин, о сюжете, ещё не ведомом. Дальше, строка за строкой, вчитываюсь в то же: "...спокойно-безусильно тащивший на загорбке пулемётный ствол", "...бревенчатый, дощатый долгий мост скрипел, постреливал и будто ныл и плакал под колёсами"... "И день, и ночь волнуется, качается кисельно, клеево, усильно и бесцельно, хрипит, бормочет, давит стон, тысяченогим шарканьем переставляет пухнущие ноги, по одному всё и тому же кругу вязко двигаясь, будто размешанная палкой в чане клейстерная масса, орда голодных, запаршивевших, завшивленных...",- кто, читая, может дышать, не содрогнётся? Кто будет равнодушен к войне?..Я не помню прозы, которая до этой повести заставляла меня сжать зубы, замереть и "умирать" при прочтении... "...плетутся пленные к дымящемуся чану на щекочущий, дразнящий запах приготовленного варева, консервные протягивают банки пустые, котелки, гнусавят, клянчат, молят полицая: "чутка ещё добавь, земляк, ради Христа", «полчерпачка еще, доверху, братец"...,-до "инфаркта" доводят такие строки... Сырецкий концлагерь страшен, это жуть, Ад во всех проявлениях. Война проверяет на всё. Человек на ладони- открыт со всех сторон. "Последняя падлюка ты, Кривченя, — зубами скрипнул Разбегаев, давя спасителя непрошеного взглядом. — Пока мы там на фронте под бомбёжкой ползали, ты тут, в тылу, хозяев новых ждал, гадёныш, со своей липовой грыжей. Была бы моя сила только… что тише, что?" Желал "добра" приятелям, добиваясь их, футболистов, мастеров спорта, "освободить" от фашистского плена....Но и "добро" (казалось бы...) бывает разным: "Украинские патриоты вы — вот это себе вбейте в мозг, если остаться целыми хотите. Вот просто были все мобилизованы, не виноваты, что большевики силком погнали вас на фронт. И немцы поняли значение ваше для новой жизни через мои слова, они вас отпускают. Играйте, радуйте народ!" Все средства языка использует Самсонов, чтобы без прямой авторской оценки дать отношение к герою, ситуации. Альма, собака штурмбаннфюрера Радомски, забита пленными. "Широкогрудая, переливавшаяся мышцами под чёрным лоском выглаженной шкуры, пружинисто-стремительная, с божественным чутьём и дивным экстерьером, с отличной стойкой и умилительно-потешной сумрачной мордой, с печальными влюблёнными глазами во сто крат умнее человеческих...",- как не восторгаться ею? Синонимичная симфония вырывается у Самсонова о псе. В словах-откровенное восхищение обликом и силой животного. Как её не любить? "...валила с ног слабевших с каждым шагом смертников — да и здоровых, крепких тоже, летела своему хозяину навстречу, напропалую лая, задыхаясь от клокотавшего в груди восторга, напрыгивала, преданно дыша и тычась мокрым носом в руки… нет, не было такой собаки у Радомски и не будет больше никогда",- красавица-собака, не поспоришь. Сила ненависти пленных такова, что переключается на животное, самое дорогое существо штурмбаннфюрера. Уничтожь то, что враг больше всего любит- понимают пленные. Об "...опустошённом потерей Радомски",- читаем далее. Одного слова "опустошённого" достаточно, чтобы понять- вместе с потерей Альмы потерял себя. Самсонов по-иному давал понять ненависть Радомски к пленным: "ублюдки","скот", "выродки",-называет их. Изверг не дорожил ими ничуть... Сила гнева и сила духа пленных не поддаётся моему сознанию. Слова Самсонова:"...встал на колени, ненавидяще, в упор Радомски выедая тяжкими белесыми глазами… безного двинулся, пополз, ощерившись по-волчьи, усильно поднимаясь в полный рост",-" при чтении сжимаю зубы, не двигаюсь, а живот втягиваю. "...вклещились в плечи этому безумному, ломали, гнули в восемь рук, и всё никак не выходило согнуть-сломать, упрятать мордой в землю, убрать лицо, глаза, что вынимали из Радомски дух, что хоронили немца заживо…",- полицаи с яростью творили невообразимое. Я читаю, а в голове хаос вопросов: как, зачем такое писать? Для чего? Мало горя на Земле? Молиться хочется тут же. А после отбросить книгу и ...вымыться, надышаться... Думаю. Клим, роясь в яме убитых, стремится молча, усиленно найти хоть кого живого. Эти бессловесные поиски, тянущего один труп за другим, сотрясают. Молчу, замираю, нет, застываю, мру: "Клим уже тянул её, живую или мёртвую, разбитую, тяжелую, как камень, и легкую, как стрекозиное крыло, всю чёрную и липко-мокрую, будто младенец в материнской смазке. Плечо было поранено и ляжка — нестрашно, в мякоть, по касательной". Видел ли сам автор подобное? Будто стоял на пороге между жизнью и смертью, будто сам побывал в могиле. Война из-за нагнетения слов в синтаксических конструкциях страшна до сжатия зубов, до мелкого и частого озноба. "...штурмбаннфюрер... стоял на недосягаемой для смертных высоте — прямой, как палка, страшный, будто последний царь земли, в бесстрастном белом сиянии абсолютной власти, которую никто уже не свернёт". Мощь слов требует медленного чтения, акта внимания, сопереживания всему: "Бездвижно, сомкнуто, безмолвно стояли серые ряды голодных пленных, и каждый, верно, был исполнен в этой массе сложного чувства радости, что уцелел пока, что жив, и в то же время крепкого, неистребимого стыда за то, что сам не встал перед убийцей в полный рост, всей силой жизни не потребовал с него ответа". Такая проза-удар по психике читателя, к ней надо быть готовым... Невозможно не замирать, невозможно не сжать зубы при чтении о дне из жизни "...прорве лагерных страдальцев, сделанных лагерем похожими...". "Подходишь лишь к воротам, и пасть мгновенно наполняется слюной, в нутре переворачивается, еще мгновение — и на колени бухнешься: ну, немцы, дорогие, дайте жрать, пожалуйста! Это вот как же тут работать можно вообще? Таскаешь хлебушек родимый на себе — и вот ни крошки в брюхо",- пишет о желании есть. Самсонов "убивает", говоря о ранах бойцов: "... из лица торчали окровавленные жёлтые мослы, тут, у второго, сорван череп был и вырван мозг, тут пал ничком боец, в спине которого чернела кровью ямка, и можно было целиком впихнуть в неё кулак; с ветвей ветлы от Клима в десяти шагах свисало нечто, не имевшее названия и подобия, — какие-то сопливые блестящие иссиня-розовые нити". Писатель "живёт "в коже" описываемых людей и обстоятельств: "...идут, прут напролом сквозь чащу, сквозь упрямые бодливые кусты, похрумкивая сучьями и выдираясь из капканов цепких зарослей, не отдыхают ни минуты и усталости не чуют… уйти подальше надо им от тракта на восток". Даже в этом Аду есть, будет желание Жить. Какое бы не было это "Жить": "...ещё пожить хотелось, хоть у кормушки, хоть в ярме, под палкой, в грязи, в покорности, в хлеву, но всё же жить, кусать, глотать пьянящий воздух жизни, вечно новый, терпеть и ждать мгновения, случая рвануться на свободу…". Под пером Самсонова язык изгибается, выворачивается. Сравнение рождается: Самосонов-новый Маяковский. После книги хочется...принять душ... вымыться или выкинуть, забыть произведение. Точно знаю, что нужна передышка, обязательно со светлой, радостно-прерадостной книгой, хохотом или добротным сарказмом. Эту повесть надо додумать, переболеть ею, и- к Солнцу, а потом можно и за новую книгу Самсонова взяться, кто хочет… Зачем? Он из немногих, кто погружает в боль, напоминая: помни о людях: "Себе не хозяин, когда не один". Но..это не для меня. Я выберу менее "травмоопасную" для своей психики книгу... Спасибо, что читаете. #мысли #пишу #мюсли #литература #слово
8 понравилось
