О чудовищности.
«Говорят, что теперь девятнадцатое столетие. Не верьте, читатель», – а как верить, когда люди наслаждаются зрелищем, которое не должно вызывать радости и удовольствия, но – смотри-ка... Красочные афиши, сверкающие бинокли, звон монет. В роскошных каретах и санях приехала целая толпа, и вот все эти люди сидели, кутались в соболей и лисиц – и сгорали от нетерпения. Шум, смех, гвалт. С каким-то совершенно нечеловеческим – или как раз человеческим?.. – чувством смотрела публика на деревянные ящики, в которых, дрожа от страха, голода и боли сидели те, кто, умерев, должны были порадовать человеков, ведь это так весело – смотреть, как с особой жестокостью убивают живое существо, которое и защититься-то не может. Все ликовали. Все, кроме маленького гимназиста, который не мог сообразить, что вообще такое тут делается и, самое главное, для чего, за что получил нагоняй от матери, ибо смотри, глупый ты птенец, наслаждайся, обогащайся... ожесточайся.
Один ящик, второй, третий. Первый волк попытался убежать, как и второй, третий же даже на лапы подняться не мог, таким слабым и разбитым он был, что очень возмутило народ, ибо чего это серый тут разлёгся, належался уж небось за эти недели в тесной клетушке, беги уже, проливай свою кровь, издыхай. Публика неистовствовала, причём с каждым новым трупом всё сильнее и сильнее, их начало возмущать, что животных режут как-то слишком быстро, в идеале жертву нужно гонять как можно дольше, борзые чтобы покусали, кони – истоптали, а потом уже и заколоть можно, если будет что закалывать. Чего публика хочет, то публика получает: самого большого зверя дали-таки разорвать гончим для эффектной зрелищности, а лисичку, маленькую и пушистую лисичку... впрочем, хватит. Возмущение общественности сыграло роль, больше публичная травля не проводилась, но тут ключевое слово “публичная”, и пояснять это не нужно. «Не шутя, осрамился человек перед волками», – а больше и добавить нечего.
«Публика хохочет и (не верите?) кричит браво», – да почему же не верим, уважаемый, очень даже верим... Хорошо помню, как сильно этот рассказ расстроил меня в детстве, несколько дней несла это чувство в своём маленьком сердечке, ведь у меня был пёс, в котором было что-то волчье, и я вообразить не могла, как можно учинять такое. Теперь же вопросов никаких не было. Это люди – и этим всё сказано. За эти годы после всего услышанного, увиденного и узнанного уже ничему не удивляешься, человек с себе подобными что только не вытворяет, чего уж про животных говорить... Жёсткий очерк, острейший, возмущение Антона Павловича ощущалось в каждой строчке, было видно, как сильно его разозлило увиденное, потому что всё-таки охота ради пропитания – это одно, а вот это – совсем другое, тот уровень чудовищности, который способен выжечь из человеческой души вообще всё хорошее. «Какова мораль? Мораль самого скверного свойства», – и о ней даже думать не хочется...
«Осматривается... Нет спасения! А ему так жить хочется! Хочется жить так же сильно, как и тем, которые сидят на галерее, слушают его скрежет зубовный и глядят на кровь».
35 понравилось
