Жертвы долга

Ну вот, с третьего захода дождался от Ионеско абсурда. Только есть какая-то усталость, как от долгой погони. Догнал, схватил, сам еле дышишь, но радости-то большой уже нет. Ну, догнал. Ну, схватил. Ну так и должно быть.

Абсурда здесь, в «Жертвах долга», полно. Собственно, только абсурд и есть. Щемящий такой, маленький, приласкать его хочется, согреть за пазухой, налить молочка… Но постепенно абсурд матереет, увеличивается, становится огромным тёмным злом, уничтожающим вокруг всё, что не ложится в его установку… Здесь – в установку верности долгу до беспощадного конца, независимо от смысла поставленной долгом задачи (естественно, смысла задачи мы так и не узнаём).

Пьеса написана в 1952. Франция. Семь лет после огромной войны. Думаю, что в пьесе – аллюзия на верность долгу в Третьем рейхе. И предупреждение. Потому что рейхи внутри нас никогда не кончатся, как и порядковые числительные вне нас. И ловить исполнителей, солдат и палачей, на красивые, но выхолощенные слова будут всегда.

*

Эта пьеса – стопроцентный, беспримесный театр абсурда. Абсурдный настолько, что в конце пьесы Ионеско – совершенно неожиданно и совершенно абсурдно – устами своего персонажа Николая Вто-Рого чётко манифестирует принципы нового театра. Не пожалею бумаги, дам этот манифест:

«Я много думал о возможностях обновления театра. Возможно ли обновление театра? Я мечтаю об иррациональном театре. Современный театр находится в плену старых форм, дальше психологии в манере Поля Бурже он не пошёл. Современный театр в плену старых форм, он не соответствует характеру культуры нашей эпохи и многочисленным проявлениям духа нашего времени. Вместе с тем необходимо учитывать и новую логику, и открытия, сделанные новой психологией – психологией вражды. Вдохновляясь иной логикой и иной психологией, мы привносим противоречивое в то, что обыденное сознание считает непротиворечивым. Мы отвергаем принцип тождества и единства характеров, заменив их движением, динамической психологией. Мы – это не мы. Личности не существуют, а существуют только противоречивые и непротиворечивые силы. Характеры теряют форму в бесформенном становлении. Персонажи растворяются один в другом. Что касается действия и причинности, об этом говорить не будем. Мы не должны обращать на них внимания, по крайней мере в их старых грубых формах, слишком очевидных и, следовательно, ложных, как всё очевидное. Не нужна ни драма, ни трагедия: трагическое превращается в комическое, комическое – в трагическое, и жизнь становится веселее… Сам я ничего не пишу, и горжусь этим. Писать бесполезно. У нас уже есть Ионеско. Этого достаточно.»

*

Всё сходится: манифест и реализация. Единство места и времени. Ружей на стене не висит, но ножом в конце убивают. Кстати, ни за чтó – ибо сказано: абсурд-с! И легче от такого концентрированного продукта не становится. Должен признать, что три прочитанные пьесы Ионеско для меня оказались мало читабельны. Это не Островский. Не Писемский. Не Сухово-Кобылин, Чехов, Горький, Найдёнов или там Шекспир Уильям. Это маловнятные, тягостные, умозрительные вещи, которые рисуют раздрай и мóрок современного общества, разобщённость и жестокость, трусость и бесчувственность, приземлённость и примитивность образованного человека. Всё так. Примерно об этом недавно прочитанные «Homo Фабер» Фриша и «Поручение» Дюрренматта – плоды того же времени. Но с Ионеско другое: его явно надо смотреть, а не читать. Его тексты – для режиссера, канва для оригинальных зрелищ, поэтому для читательского удовольствия надо быть театральным режиссером в своей голове. Надёжнее включить Ютьюб.

*

Дам театру абсурда шанс. Дочитаю сборник «Театр парадокса» (1991) до конца – там и другие авторы. Сам я склонен к абсурду, но не к программному. А как к игре. Дайте абсурду абсурдово, а программам – программово. Или дайте искрящуюся «Принцессу Турандот» в Вахтангова семидесятых…