Цитаты из книги Arc de Triomphe

– Ни один врач не согласится оперировать своего брата.

У ворот тюрьмы какой-то старик торговал воздушными шарами, и Равик удивился: неужели нельзя было выбрать более подходящее место?

В наши дни даже самого Христа, окажись он без паспорта, упрятали бы в тюрьму. Впрочем, он все равно не дожил бы до своих тридцати трех лет – его убили бы намного раньше.

Никогда еще жизнь не была так драгоценна, как сегодня… когда она так мало стоит.

Дюран улыбнулся. Желтые зубы резко контрастировали с белоснежной бородкой. Словно кто-то помочился в снег...

– ...Тебе это не знакомо. Ты сильный.
– Сильный? – переспросил Равик.
– Да.
– Откуда ты знаешь?
– Ты никогда ничего не боишься.
– Я уже ничего не боюсь. Это не одно и то же, Жоан.

– Все это, конечно, соблазнительно, – сказал он. – Покой, камин, книги, тишина… Прежде в этом видели одно мещанство. Теперь это мечты о потерянном рае.

Сколько горя и страха прошло через эту дверь! И все из-за нескольких бессмысленных законов, вынуждавших женщин обращаться не к врачам, а к коновалам. Разве благодаря этим законам удалось сохранить хоть одного ребенка? Женщина, не желающая рожать, всегда находит способ обойти закон. А что в конце концов получается? Тысячи женщин ежедневно губят свое здоровье.

– Вторая ночь, – сказал Равик. – Она опасна. Прелести новизны уже нет, а прелести доверия еще нет.

– …Ведь это уже прошлое. Как может прошлое превратить жизнь в ад?
Равик взглянул на него.
– Очень просто, именно потому, что оно прошлое, друг.

Она распорядилась, как развесить портреты. Троцкого отправила обратно в подвал. Троцкий не внушал ей никакого доверия. Равик осмотрел заклеенный наполовину портрет. Отодрав бумагу, он обнаружил улыбающегося Троцкого. Очевидно, репродукцию заклеил сторонник Сталина.

Шахматы гораздо совершеннее карт. В картах все зависит от случая. Они недостаточно отвлекают. А шахматы – это мир в себе. Покуда играешь, он вытесняет другой, внешний мир. – Профессор поднял воспаленные глаза. – А внешний мир не так уж совершенен.

– …Какую любезность ты оказал этому готтентоту?
– Прописал слабительное. Латинские народы весьма дорожат исправным пищеварением.
– Неплохо. – Морозов сощурился. – Стародавняя слабость демократов. Фашист в той же ситуации прописал бы демократу мышьяк.

Он вошел в бистро на углу улицы Буасьер. У стойки стояло несколько рабочих и шоферов. Они пили горячий черный кофе, макая в него бриоши. Равик с минуту наблюдал за ними. То была надежная, простая жизнь – с яростной борьбой за существование, напряженным трудом, усталостью по вечерам, едой, женщиной и тяжелым сном без сновидений.

Оба они были людьми, но любое дерево казалось ему роднее, чем она.

Шофер обернулся.
– Видели что-либо подобное?
– Да, – ответил Равик.
– Какого черта этот тип в котелке несется ночью как угорелый? Главное дело – котелок напялил!
– Он прав. Ведь он ехал по главной магистрали. Зачем же ругаться?
– Ясно, прав. Потому-то я и ругаюсь.
– А что бы вы сделали, если бы он в самом деле был не прав?
– Тоже ругался бы.
– Вижу, вы не прочь отвести душу.
– Но тогда бы я ругался по-другому, – заявил шофер, сворачивая на авеню Фош. – С большей уверенностью. Понятно?

Парень недоуменно пожал плечами. Он видел, что Равик пришел с женщиной, но не понимал, зачем ему понадобилась еще одна комната. Насколько ему было известно, в подобных случаях достаточно одной.

Ревность? Разве он не испытал ее? Разве не испытал все несовершенство любви, не изведал застарелую боль, знакомую всем людям? Ревность? Не начинается ли она с сознания того, что один из любящих должен умереть раньше другого?

Как много придумано слов для простого, дикого, жестокого влечения двух человеческих тел друг к другу! И где-то высоко над ним раскинулась огромная радуга фантазии, лжи, чувств и самообмана!.. Вот он стоит в этой ночи расставания, спокойно стоит в темноте, а на него льется дождь сладостных слов, означающих лишь расставание, расставание, расставание... И если обо всем этом говорят, значит конец уже наступил. У бога любви весь лоб запятнан кровью. Он не признает никаких слов.