Три перевода одного рассказа о любви
"Я сделался ремесленник: перстам
Придал послушную, сухую беглость
И верность уху. Звуки умертвив,
Музыку я разъял, как труп. Поверил
Я алгеброй гармонию. Тогда
Уже дерзнул, в науке искушённый,
Предаться неге творческой мечты."
Пушкин "Моцарт и Сальери"
Об этой "короткометражной шутке" Шекли уже написано всё, что нужно. ГГ в совершенстве овладел языком любви, а именно, его тианским диалектом, поскольку другого такого явления в исследованной части Вселенной не существовало. И что это ему дало? Ничего не дало, потерял он "только время, благие мысли и труды". Любившая его девушка Дорис, ждала, как оказалось "Моцарта", и ему, достигшему всего лишь уровня Сальери, пришлось найти себе другую. В итоге ГГ и его жена поселились в "самом нечеловеческом местечке" (жена оказалась уроженкой этого самого местечка) того "скучного уголка Галактики", который был обследован профессором Варрисом. Это намёк Шекли на то, что разъятие любви (как труп) на категории и виды может привести человека к нечеловеческому восприятию окружающего мира (человек потеряет многое человеческое в себе). Но моей темой будет не анализ рассказа, с этим я безнадёжно опоздал, а так называемые "трудности" перевода. Почему Варрисом, а не Веррисом, как у Шулейко? А потому, что характеристику "самое нечеловеческое местечко" Шулейко из рассказа выбросил вместе с его названием Новилоцессиль (или выбросила, — не удалось найти никакой информации об этом человеке), и это словосочетание и название планеты я встретил в переводе Смирнова, в сборнике Азбуки 2021 года.
Меня немного удивил перевод Шулейко*. Слишком уж коротко описан процесс обучения Джефферсона Томса. Процитирую этот небольшой отрывок:
"Я Джефферсон Томс, землянин. Прибыл сюда, чтобы изучать Язык Любви, мастер Веррис
Веррис внимательно посмотрел на него.
— Но это не простое дело, Томс. Язык Любви почти так же сложен, как нейрохирургия или практическая юриспруденция. Нужна работа, много работы, а также талант.
— Я буду работать.
Томс запоминал длиннейшие перечни чудес природы, с которыми можно сравнивать различные чувства. Каждый предмет в природе был занесён в каталоги, классифицирован и снабжён подходящими уточняющими эпитетами.
Когда он заучил весь перечень, Веррис начал тренировать его в восприятии любви. Томс изучил странные мелочи , из которых складывается состояние влюблённости. Некоторые из них были настолько комичны, что он не смог удержаться от смеха.
Старик строго увещевал его.
— Любовь — серьёзное дело, Томс. Вам кажется смешным, что предрасположение к любви часто создаётся скоростью и направлением ветра ...
Вскоре Веррис устроил ему десятичасовое письменное испытание, которое Томс выдержал с отличными оценками."
Через несколько лет я прочитал "Любовный язык" в переводе Смирнова. В некоторых местах этот перевод отличается от Шулейкиного примерно, как полный кошелёк от пустого. Это легко доказать. Придётся замахнуться на более пространную цитату. Тот же самый отрывок в омнибусе 21 года, выглядит следующим образом:
" — Я Джефферсон Томс с Земли, мистер Варрис. Прибыл для изучения любовного языка.
Варрис вскинул косматые белые брови. Он был сутулым сморщенным старикашкой, и у него дрожали колени, но глаза оставались живыми и полнились холодным подозрением.
— Небось, возомнил, что язык сделает тебя привлекательным для женщин, — произнёс Варрис. — Не обольщайся, юноша. Конечно, у знания есть свои плюсы. Но есть и несомненные минусы, как выяснили тианцы.
— Какие минусы? — осведомился Томс.
Варрис осклабился, обнажив одинокий жёлтый зуб.
— Тебе не понять. Для выявления недостатков знания нужно обладать самим знанием.
— Тем не менее, сказал Томс, — я хочу выучить этот язык.
Варрис задумчиво рассматривал его.
— Но это не простое дело, Томс. Любовный язык — штука сложная, как нейрохирургия или корпоративное право. Он требует великих трудов, а также способностей.
— Я буду трудиться. И я уверен, что способности у меня есть.
— Так думает большинство, — отозвался Варрис. — И чаще всего ошибаются. Но ничего, ничего. Давно у меня не было собеседника! Посмотрим, Томс, на что ты годен.
Они вошли в здание Общей службы, которое Варрис назвал своим домом. Затем отправились в в главную аппаратную, где старик расстелил спальный мешок и поставил походную печку. Там, в тени гигантских калькуляторов, и началось обучение Томса.
Варрис был дотошным педагогом. Сперва он прибегнул к портативному семантическому дифференциатору и научил, Томса выделять летучее предчувствие, возникающее в присутствии любимой, а также выявлять тонкое напряжение, которое образуется при постепенной актуализации любви.
Томс узнал, что об этих ощущениях нельзя говорить напрямик, ибо откровенность отпугивает любовь. Их следует выражать сравнениями, метафорами и гиперболами, невинной ложью и полуправдой. Таким образом создаётся атмосфера и закладывается фундамент любви. А разум, обманутый собственной предрасположенностью, размышляет о шуме прибоя и бушующем море, о скорбных чёрных скалах и кукурузных полях.**
— Прекрасные образы, — восхитился Томс.
— Это только примеры, — ответил Варрис. — Теперь ты должен выучить всё.
И Томс приступил к заучиванию бесконечного списка чудес природы, с которыми сопоставлялись ощущения, а также соответствующих стадий любовного предчувствия. В этом смысле язык был несказанно развит.*** Каждое состояние или предмет, существовавший в природе и имеющий аналог в предвосхищении любви, был занесён в каталог, классифицирован и сопровождён подходящими модифицирующими прилагательными.
Когда Томс выучил список, Варрис обратил его к восприятиям любви. Томс ознакомился со странными мелочами, которые образовывали любовное состояние. Иные были до смешного диковинными.
Старик устроил ему выволочку:
— Любовь — дело серьёзное, Томс! Похоже, тебя забавляет тот факт, что к ней нередко располагают скорость и направление ветра.
— По-моему, это глупость, — признал [признался, конечно — примечание моё] Томс.
— Есть вещи и более странные, — ответствовал Варрис и назвал ещё один фактор.
Томс поёжился:
— Вот уж в это я не могу поверить. Это нелепо. Любому известно ...
— Если любому известно, как устроена любовь, то почему никто не свёл её к формуле? Каша в голове, Томс! Вот ответ. Каша в голове и нежелание принять голые факты. Если ты не можешь взглянуть им в лицо ...
— Я могу взглянуть в лицо чему угодно, если понадобится, — возразил Томс. — Давайте продолжим.
Летели недели, и Томс познал слова, которые выражали первую интенсификацию влечения, нюанс за нюансом, пока не сформируется привязанность. Он выяснил, что такое привязанность на самом деле, и выучил три слова для её выражения. Это привело его к риторике ощущений, когда на первый план выступало тело.
Здесь язык переставал быть символическими становился конкретным, имея дело с чувствами, которые выражались определёнными словами, а главное — определёнными физическими действиями.
Удивительная чёрная машинка преподала Томсу тридцать восемь отдельных и разнородных ощущений, которые способно возбудить прикосновение руки, и он научился распознавать соответствующую зону, не больше десятицентовика и находящуюся под правой лопаткой.
Он освоил совершенно новую систему ласк, благодаря которой нервные импульсы буквально взрывались по ходу проводящих путей не только наружу, но и внутрь, а перед глазами плясали разноцветные искры.
Он также ознакомился с социальными преимуществами показной десенсибилизации.
Он узнал о телесной любви много такого, о чём только смутно подозревал, и ещё больше такого, о чём не подозревал никто.
Эти познания напугали его. Томс считал себя как минимум сносным любовником. Теперь оказалось, что он не смыслил в этом деле ничего, вообще ничего, и его лучшие достижения напоминали забавы влюблённого гиппопотама.
— А ты чего ждал? — спросил Варрис. — Для хорошего сексуального акта, Томс, нужно учиться и трудиться больше, чем ради всякого другого занятия. Тебе всё ещё хочется преуспеть?
— Безусловно! — ответил Томс. Помилуйте, когда я стану экспертом в любви, я буду ... я смогу ...
— Это не моё дело, — перебил его старец. — Вернёмся к нашим урокам.
Томс перешёл к любовным циклам. Ему открылось, что любви присуща динамика, постоянные падения и взлёты, которые происходят в определённых режимах. Больших режимов пятьдесят два, малых — триста шесть, а также имеются исключения: четыре общих и девять частных.
Томс вызубрил их лучше собственного имени.
Он освоил практику третичного прикосновения. И навсегда запомнил день, когда понял, что собой на самом деле представляет женская грудь.
— Но я не смогу сказать это женщине! — ужаснулся Томс.
— Разве это не правда? — возразил Варрис.
— Нет! То есть да. Наверно. Но это нелестно!
— Так только кажется. Вдумайся, Томс. Так ли уж нелестно?
Томс вдумался и обнаружил под оскорблением комплимент, познав таким образом очередной аспект любовного языка.
Вскоре он был готов для изучения мнимых отказов. Он открыл, что каждому уровню любви соответствует уровень ненависти, которая сама по себе есть форма любви. Он пришёл к пониманию того, насколько ценна ненависть, как она облекает любовь в плоть и кровь и как даже безразличие и отвращение укореняются в природе любви.
Варрис устроил Томсу десятичасовой экзамен, который ученик выдержал с превосходными оценками."
И ещё одно сравнение отрывков из двух переводов, без которого не обойтись.
Из перевода Шулейко (Веррис и Томс после возвращения из отпуска продолжают занятия):
"Том научился различать пятьсот шесть оттенков Истинной Любви, от самых первых, робких её проявлений до наивысшего чувства.
В один прекрасный день Веррис сказал:
— Вот и всё.
— Всё?
— Да, Томс. Сердце не имеет теперь от вас секретов. Возвращайтесь теперь к своей молодой леди."
Тот же отрывок в переводе Смирнова:
"Томс выучил пятьсот шесть нюансов правильной любви, от первого намёка на её возможность до предельного чувства, которое было настолько мощным, что его испытали всего пять мужчин и одна женщина, а самый крепкий из них не прожил и часа.
Под надзором сонма маленьких взаимосвязанных калькуляторов он изучил интенсификацию любви.
Он усвоил тысячу ощущений, на которые способно человеческое тело, а также научился усиливать их до нестерпимого уровня и превращать нестерпимое в переносимое и, наконец, в приятное, на каковой стадии организм оказывался в шаге от гибели.
После этого ему преподали кое-какие вещи, которые никогда не выражались словами — и, если повезёт, так и не выразятся.
— На этом всё, — сказал в один прекрасный день Варрис.
— Всё?
_ Да, Томс. У сердца больше нет от тебя секретов. Нет их, если угодно, и у души, а также у рассудка и органов пищеварения. Ты овладел любовным языком. Можешь возвращаться к своей подружке."
Оба отрывка из перевода Смирнова (описание учебного процесса) в целом воспринимаются, как набор наукообразных сентенций различной степени остроумия вплоть до глупости (например, что рукой надо прикасаться только к небольшой зоне под правой лопаткой****, или три слова для выражения всамделишной привязанности, — такой вот "несказанно" развитый язык!; импульсы взрывались по ходу проводящих путей; показная десенсибилизация и пр.). Но, так или иначе речь-то идёт о сексе и подготовке к нему. Перевод Смирнова я оцениваю, как плохой. Ну, что есть, то есть. Кроме того на стр. 4 увесистого тома 2021 года напечатано: "Публикуется с разрешения автора при содействии агентства Александра Корженевского (Россия)." Тут же указан и составитель, что в данном случае особенно важно. Ответ на вопрос, почему всё это было выброшено и по чьему распоряжению, мне кажется однозначным — это работа цензуры. Напечатать рассказ с такими грубыми и крупными купюрами никогда не позволил бы автор. По инициативе переводчика это тоже не могло произойти, т. к. мало чем отличалось бы от обычного хамства. А цензуре претензий не предъявишь. А если рассказ предназначался для журнала "Ровесник" да ещё в 1968 году, когда в СССР "не было секса", то всё становится полностью ясным. Кроме одного — какому окололитературному "деятелю" пришло в голову включить это обгрызенное изделие в серию ШФ аж в 2004 году?! Очевидно, это была ошибка. Не догадались сравнить перевод Шулейко с оригиналом и маленько испортили отличную серийную книгу. Фамилия составителя в ней тоже присутствует.
Мой анализ был бы неполон без привлечения третьего варианта — перевода Ирины Замориной, напечатанного в сборнике "Молекулярное кафе" (Молодая гвардия, 1988). Этот перевод совпадает за малыми исключениями с переводом Смирнова, т. е. можно считать его тоже в целом соответствующим оригиналу. Выкинуто рассуждение о сходстве ("что собой на самом деле представляет") женской груди с чем-то не названным в оригинале, с чем-то, о чём Томс не может сказать женщине. Тоже специфический юмор Шекли — можно лишь догадываться, выбирать варианты, которых, на мой взгляд, не более двух. Эту лакуну легко объяснить — автор перевода женщина, и она не увидела за оскорблением комплимента.
Есть и ещё одно существенное отличие перевода Замориной от перевода Смирнова (о Шулейко я уже и вспоминать не хочу). У Замориной в финале есть абзац, который, мне кажется , она придумала специально для этого сборника, т. к. он выходил в серии "Библиотека молодой семьи". Вот он:
"Томс написал письмо на Землю своему бывшему профессору философии, рассказав, что он открыл причину гибели Тианской цивилизации, по крайней мере для себя. Вся беда научных исследований состоит в том, что они тормозят естественный ход вещей. Тианцы, он в этом убеждён, были так заняты теоретическими выкладками на тему любви, что им было просто некогда ею заниматься."
Юмор тут присутствует, но он не духе рассказа, слишком прямолинейно выражена мысль. И даже две мысли. В переводе Смирнова есть похожий пассаж, но он гораздо слабее.
*) В Содержании издания ЭКСМО, 2004 года фамилия переврана в Шупейко.
**) Тёмная фраза. Вероятно, опечатка — разум НЕ обманутый должен так мыслить.
***) Несказанно развитый язык — остроумно и парадоксально.
****) А может быть это такой юмор Шекли. Размер зоны вместе с отсутствием указания расстояния этой зоны от правой лопатки можно принять за намёк средней степени прозрачности.
23 понравилось
