Больше рецензий
8 апреля 2018 г. 19:26
4K
5 Никак вы не научитесь
РецензияЛетом этого года стукнет ровно двадцать лет с того момента как я, прогуливаясь по набережной Анапы, практически наугад ткнул пальцем в том под незнакомым заглавием «Ведьмак» на книжном лотке и пропал. Пропал в том смысле, что с 1998 по 2004 я перечитывал весь ведьмачий цикл примерно восемь раз. Кажется, во всех русских изданиях «Ведьмака» отсутствует столь необходимая карта мира, потому что география там – сильван ногу сломит. Поэтому на третий раз я перечитывал сагу с ворохом бумажек, на которых вёл заметки географического свойства, что помогло мне в конце концов без всяких недоступных в то время интернетов самостоятельно составить политическую карту ведьмачьего континента, понять кто где король и прояснить сложную подоплёку шпионских игр. Размеры мира напрямую зависят от объёма поглощаемой информации. Но доступная информация часто бывает бесполезной. Действенна лишь информация, полученная путём некоего интеллектуального усилия.
В «Лире Орфея» Робертсон Дэвис пишет о мифологеме, необходимой для самоопределения какой-либо нации или жителей части света – такой корневой исходной сказке, которая с детских лет зарыта где-то в подсознании. У ирландцев свои мифы, у британцев – другие, король Артур, восточнее – галльские предания, Ундина, Лесной царь и так далее. Секрет дикой популярности Сапковского в славянских странах именно в том, что он угодил точнёхонько в архетип славянского типа сказаний. По крайней мере, первые две книги саги у меня уже на генетическом уровне входят в канон, сливаются с общеславянским представлением о сказке. А западные классические сказочные сюжеты Сапковским высмеиваются – практически в каждом рассказе он берёт новый «западный» сказочный сюжет и препарирует его как царевну-лягушку, вскрывая сопливую романтическую несостоятельность, детскую наивность и оторванность от мрачного славянского канона. Но на самом-то деле там не всё так наивно – оригинальные сказки, адаптированные братьями Гримм, Перро и остальными – вовсе не сусальные побасенки для дошколят, а готические членовредительские средневековые триллеры. Прочитать их можно в недавнем талмуде «Настоящие сказки братьев Гримм». А от Сапковского достаётся на орехи даже его родным польским преданиям, в частности, классике XVI века Йоахима Бельского про вавельского дракона-живоглота и сапожника Скубу – отсюда мы имеем один из лучших ведьмачьих рассказов «Предел возможного» и крылатую фразу «слушай, почему все сапожники такие идиоты?».
Если углубиться в общую структуру нарратива первых двух книг про ведьмака, на ум придёт
, которого я, конечно же, не читал, но кое-что где-то слышал. Сапковский с весьма большой вероятностью читал Проппа – его труд «Морфология волшебной сказки» издан в Варшаве в 1976, и вполне мог повлиять на формирование метода Сапковского по конструированию сюжета из отдельных структурных мифических составляющих. Пропп видит во всех народных волшебных сказках отголоски воспоминаний о системе обрядов и инициаций в древних людских сообществах. Предположительно, проходя эти инициации, во многом удивительно общие для совершенно разных народов, ребёнок становился полноправным челном общины. Основной темой всех этих обрядов была, конечно же, смерть. Все волшебные события, сохранившиеся в сказках, являют собой нарратив об умирании и посмертных испытаниях. По Сапковскому, с поправкой на Проппа, ведьмак Геральт уже сам по себе олицетворяет архетип самой сказки в нашей реальной жизни: переживя в детстве близкую к смертному опыту инициацию (сборник рассказов «Последнее желание» как дебют автора писался очень долго – с 1986 по 1993 год), он впоследствии нарастил на себя нарративные одежды последовательно мифа, легенды и сказания, придя к состоянию милой сказочки, но на этом не остановился и ринулся дальше в тенета постмодерновых трактовок и информационных форм XXI века – видеоигр и кабельных сериалов.Внутри самой саги Геральт тоже уникальный персонаж, в самом деле прошедший в детстве все эти близкие к посмертному опыты обряды и инициации. Сакральные устные предания о преодолении смерти со временем из почти религиозных текстов превращаются в сказки. У Сапковского эту функцию выполняет бард Лютик: наблюдая в реальности зачастую довольно жестокие и кровавые события, он в своих балладах преломляет их в более романтическом или же сатирическом ключе, баллады эти уже без его участия пересказываются, перепеваются и разносятся по всему обитаемому миру, создавая совершенно другой, отличный от реального, сказочный образ ведьмака и его приключений. Также частым персонажем сказок оказывается старая ведьма, у славян – Баба-яга, которая выступает своего рода посвящающей, инициатором имитирующего посмертный опыт обряда над главным героем. В ведьмачьем цикле такой Бабой-ягой оказывается, приношу свои извинения, Йеннифэр из Венгерберга – причина почти всех головных болей и геморроев ведьмака, постоянно провоцирующая его на новые и всё более опасные испытания.
Ещё даже до приплетания теорий Проппа главное подозрение, что происходящее в рассказах – это в какой-то степени имитация чего-то там, возникло у меня при перечитывании «Меньшего зла», где чародей Стрегобор погружает Геральта в неотличимую от реальности осязаемую голограмму, в которой «цветы пахнут, яблоки можешь отведать, пчела может тебя ужалить». Геральт лишь с его слов знает, что вокруг иллюзия, поэтому мы, во-первых, не можем быть однозначно уверены, вышел ли он из иллюзии до конца рассказа, во-вторых, опять соблюдается схема обрядовой инициации: соискатель Геральт подвергается испытанию волхвом-посвящающим. А в «Нечто большее», последнем рассказе тома, мы видим шикарную рекурсию Испытания Травами – самого первого обряда, которому подвергают маленьких ведьмаков – теперь Геральт повторяет его уже в солидном возрасте: находясь при смерти снова вводит себя в то самое состояние и встречает там «босую девочку в льняном платьице». Круг замыкается. Сапковский ведёт нас через весь цикл рассказов от простого к сложному: от весьма лихого переиначивания «Красавицы и чудовища» и «Белоснежки» и иже с ними в ранних рассказах через постепенное усложнение темы злободневными проблемами в «Крае света» и «Пределе возможного» вплоть до уже серьёзного закапывания в психику самого ведьмака в последних рассказах, где он уже не может прервать круг новых насильственных инициаций, где нет и никогда не будет однозначно верных ходов и решений.
Если при первых чтениях всего цикла меня в основном занимала харизма героев и антураж фэнтезийного мира, то теперь всё больше и больше обращаю внимание на почти шекспировскую драматургию, на шикарное построение Сапковским диалогов. Кажется, что некоторые из рассказов можно сыграть как в экспериментальном театре, просто сидя по стульям и читая рассказ по ролям, настолько чётко выражены темпераменты и говоры всех персонажей. Харизматичность всей саги подкупает в первую очередь: по сложности сюжетов, качеству проработки мира, постановке сцен и драматургии «Ведьмак» намного обгоняет все свои литературные аналоги. Секрет тут прост: Сапковский сознательно по максимуму убирает из саги признаки фэнтези-литературы, приближая её, скорее, к историческим сочинениям Сенкевича (позже это ещё сильнее аукнется в «Саге о Рейневане»). Когда Толкиен писал «Властелина колец», ему не на что было ориентироваться в жанре, он брал за основу западноевропейскую мифологию. Со «сказочной составляющей» у пана Анджея те же грабли, только славянские. Основную массу современного фэнтези можно сравнить с условной игрой, нацеленной либо на выигрыш, либо на проигрыш: и Брукс с «Шаннарой», и Джордан с «Колесом времени», и Гудкайнд с «Мечом Истины» ползают неподалёку; всё их повествование и действия героев максимально нацелены на финальный результат. Даже Сапковский в романах этого не смог избежать. Художественное преимущество же рассказов про ведьмака перед романами в том, что в них на первый план выходит сам процесс проживания истории героями, без гонки к финальной цели. Забавным образом это повторяется и в компьютерных играх по «Ведьмаку», достигая апогея в третьей части: игроку становится интереснее и милее не сломя голову бежать к выполнению финального квеста, а отыгрывать роль, просто проживая в любимом ведьмачьем мире – напиваться с краснолюдами в кабаках, засиживаться за настольными играми, шляться по борделям и до одурения просто исследовать мир, любуясь природой и закатами.
Реальности добавляет «Ведьмаку» тщательная проработка мира, когда устами совершенно третьестепенных персонажей Сапковский проговаривает мельчайшие нюансы бытия, дотошно формирует насколько можно более полную картину огромного континента. В игривой форме он пичкает читателя сведениями экономического, политического и географического свойства, так что можно стать нешуточными экспертами по жизни позднего Средневековья. В следующих томах количество действующих лиц саги опасно приближается к количеству массовки в «Войне и мире», что, соответственно, в несколько раз повышает проработку каждого квадратного сантиметра повествования. Магия в реальности Сапковского – это возобновляемый из мест силы природный ресурс, как нефть и газ. Кто владеет нефтью и магией, тот управляет миром. Но, несмотря на это, всегда может получить пулю в затылок, отравленный кубок, стрелу в колено или вилы в бок. Одновременно со всеми своими псевдосказочными сюжетами Сапковский делает мир ведьмака максимально НЕ сказочным, наполненным нищетой, болезнями, шпионажем, налогами и расизмом.
С самого первого прочтения у меня возник свой собственный саундтрек к «Ведьмаку» - это Сплин. Ранняя неофолк лирика Саши Васильева из альбомов «Коллекционер оружия» и «Фонарь под глазом» очень подходит в качестве баллад Лютика. Просто представьте, как в финале «Края света» Лютик и Торкве исполняют «Мою любовь», в душераздирающем конце «Немного жертвенности» Лютик играет «Бонни и Клайд» (просто замените в тексте песни «пули» на «стрелы»). А где-нибудь на пире в «Вопросе цены» звучит «Скоро будет солнечно», становясь со временем музыкальной темой Цири.
В общем, «Ведьмак» возник в необычайно нужное время и в нужном месте, с триумфом короновав собой жанр славянского фэнтези, органично влившись в поток новых славянских героев типа Волкодава, Владигора и прочих, породив попутно целую кучу различной степени отвратности фанфиков и неуклюжих заимствований, самым внятным из которых мне видится «Алмазный меч, деревянный меч» Ника Перумова. Ник очень аккуратно (как сделал это ранее с Толкиеном) перенял основные черты ведьмаковского мира и посадил их на своей почве. А самое неожиданное сходство с ведьмаком я увидел – ни за что не угадаете – в кинофильме «Утомлённые солнцем-2. Предстояние». В сюжетном скелете «Предстояния» можно легко разглядеть основную параллель с ведьмачьим циклом: в аду войны, похожей на «охваченный пожаром бордель», бывший комдив Котов ищет потерянную дочь так же, как Геральт ищет потерянную Цири. А неоднозначная финальная сцена «Предстояния» так и вообще повторяет случай, произошедший с Цири в, кажется, «Башне ласточки».
Мы дожили до удивительных времён. Спустя двадцать пять лет увидели продолжение «Твин Пикса», спустя тридцать пять лет увидели сиквел «Блейдраннера». Сапковский спустя четырнадцать лет после завершения цикла о ведьмаке написал шикарный приквел «Сезон гроз» и, по слухам, пишет что-то ещё. Три компьютерные игры, одна лучше другой, дали фанатам, казалось, несбыточное – побывать ТАМ, в Каэр Морхене, Вызиме, Новиграде и даже на Скеллиге. Американцы вовсю готовятся снимать ведьмачий сериал. Не знаю, что меня дёрнуло перечитать четырнадцать лет спустя две первых книги «Ведьмака», зато теперь точно уверен, как стоит начать самое лучшее фэнтези-сказание на свете: на пастбище под Голопольем повадился прилетать дракон.
Ветка комментариев
Ё, я уже даже забыл об том...