Глава 5. Случайная встреча
Елена сидела на полу своей маленькой комнаты, перегороженной китайской ширмой, которую она любила с детства. Эта сказочно пестрая ширма, разрисованная великолепными драконами с исключительно правдоподобной гаммой красок, роскошествовала извитыми и какими-то чудесными, с волнистым изломом стволов и ветвей, деревьями. Среди них замерли в самых причудливых позах китайские принцессы в шелковых нарядах. Их густые волосы были уложены в дивные высокие прически, украшенные цветами и бамбуковыми палочками. Четко обведенные, длинные почти до висков глаза таили в себе какую-то волшебную силу, придавая еще большую таинственность каждому изображению. Елена любила этих принцесс. Они возбуждали ее фантазию, отрывая от реального мира с его повседневностью, казавшегося ей ужасно однообразным и скучным. И сейчас она, сидя среди вороха белья и всяких старинных вещей, извлеченных из бабушкиного сундучка, в который раз разглядывая эту сказочную ширму, печально думала, как легко в сказках бороться со злом, побеждать его, оживлять умерших и, в конце концов, рука об руку идти под венец с любимым…
Стук входной двери и вспыхнувшая перебранка соседок вернула Елену из мира фантазий к событиям вчерашнего дня. Она вспомнила свою безобразную выходку у Киры и горько заплакала. Ее мучила совесть, она ругала себя за свою несдержанность, которую всегда расценивала как признак глупости.
«Я должна извиниться. Должна поехать к ним.
Господи», – думала Елена. – «Ну как я могла, как посмела сорваться на Рима?!»
Елена восхищалась Римом, обожала Киру, которая для нее была идеалом. Впервые увидев Киру в институте, Елена ахнула. И тотчас в ней заговорил художник.
«Ну, является же на свет Божий такое совершенство», – думала она.
Маленькая, изящная Кира с высокой шеей, удивительно гордой посадкой головы, четко обрисованной уложенными короной косами цвета спелой ржи. И всю эту четкость линий подчеркивали правильные пропорции тела с округлой линией груди, бедер и стройных ножек.
Обе девушки очень быстро сблизились, хотя были совершенно полярными по натуре, что, впрочем, никак не мешало их дружбе. Импульсивность Елены уравновешивалась спокойным, рассудительным характером Киры, которая очень часто сглаживала резкие выходки подруги.
Сидя теперь на полу и перебирая старые вещи бабушки, Елена получила возможность поразмыслить. Это, казалось бы, ненужное, бестолковое занятие несколько успокоило ее. Она решила немедленно идти к друзьям. Приняв решение, она резко встала, отшвырнув ногой мешавшие ей теперь вещи, схватила платье, нырнула в прохладу шелка, приладив ремешок на тонкой талии, оглядела себя в зеркале, привычным движением поправила волосы и, схватив сумочку, вылетела в коридор.
В Ленинграде продолжало бушевать лето. Солнце, лениво выкатившееся рано утром из-за горизонта, рассылало теперь свои горячие лучи, стараясь прогреть как можно глубже и серый гранит набережных, и лужайки с их сочной зеленью, и высокие дома, глазеющие распахнутыми окнами на окружающую красоту. Серебрящаяся поверхность Невы с благодарностью принимала щедроты солнца, перекаты ее волн напоминали медленные движения огромной толстой змеи, переваливающейся с боку на бок. Смело налетающие время от времени облака натыкались на острие солнечных лучей, проколотые насквозь, изливались коротким дождем и снова отступали обессиленные.
Елена, как и все коренные ленинградцы, страстно любила свой город. Обаяние Петровских времен исходило от старинных зданий, которые поражали своей монументальностью и в то же время создавали впечатление легкости за счет дивного рельефного обрамления фронтонов и этих кружевного плетения чугунных решеток оград и ворот.
Она любила пешком бродить по Ленинграду в любую погоду. Ее никогда не раздражали дожди или густой туман. Недовольных погодой она всегда утешала:
– Ну что же вы? Посмотрите-ка на этот прекрасный лик города, покрытый белой вуалью тумана. Где еще вы увидите такое очарование?
Прогулки пешком придавали ей новую энергию, стимулировали к творчеству. Вот и сейчас она решительной походкой шагала по Невскому проспекту с легкостью на душе от принятого решения извиниться перед друзьями. Около сверкающего стеклянными витринами гастронома стояла группа о чем-то горячо спорящих молодых людей. Проходя мимо, Елена услышала восхищенный возглас:
– Какая красавица, разрази меня гром! Нет, вы только поглядите на нее!
– А хочешь, я тебя с этой красавицей познакомлю?
Яков! Елена тотчас же узнала его голос. Она резко повернулась и, не глядя больше ни на кого, пошла прямо к нему.
– Яков, – в голосе Елены звучал металл. – Ты-то как раз мне и нужен.
Яков насторожился: «Неужели я нужен Елене?!»
Вот уж этого он себе никак не мог представить. Забыв о своих приятелях, он устремился ей навстречу. Все его существо ликовало в такт ударам сердца: «Ты мне нужен.
Ты мне нужен…»
Кем для него, выставившего на показ свой одинокий образ жизни, была эта девушка? Никто никогда не мог предположить, какой нежностью истекала его душа, когда ему случалось говорить с Еленой. Но она для него была на недосягаемой высоте… И вот теперь… «Ах, Елена», – думал он, нарочито сурово сведя брови.
– Яков, – Елена взяла его под руку. – Яша, ты должен мне помочь.
– Повелевай! Что я должен сделать? – стараясь скрыть свою взволнованность, нарочито паясничал Яков.
– Ты должен познакомить меня со своим братом.
Если бы на Якова обрушился камнепад, он бы был им меньше ошеломлен, чем этой неожиданной просьбой Елены.
– Что? Ты сошла с ума?! Даже не проси.
– Да, да, Яшенька, – вдруг мягко произнесла Елена, и этот тон вызвал еще больший протест Якова.
– Нет! – решительно сказал он.
Елена молчала.
– Ты еще что-то хотела? Если нет… мне надо идти.
Не в силах больше себя сдерживать, она схватила рукав Якова и быстро заговорила, жарко дыша ему в лицо:
– Яков, голубчик, на тебя вся моя надежда, понимаешь? Только ты можешь мне помочь и никто другой. Ну, неужели ты не протянул бы мне руку помощи, если бы я погибала? Ну же, Яшенька. Я в таком отчаянии, что готова умереть.
Глаза Елены наполнились слезами, и вся она сейчас была невероятно, беспомощно трогательной и такой прекрасной! Яков непроизвольно прижал ее к себе, неумело поглаживал ее спину и приговаривал:
– Пожалуйста, успокойся, ну, успокойся же. Я не могу переносить твоих слез. Прохожие оглядывались на эту странную пару. Красота и элегантность девушки резко диссонировала с неуклюжестью молодого человека. Заметив внимание прохожих, Яков поспешно отвел Елену в скверик, выбрав отдаленную скамейку, бережно усадил ее.
– Ну, пожалуйста, успокойся. Рассказывай, в чем дело.
– Разве ты ничего не знаешь, Яша?
– Что случилось? – заволновался Яков.
– Артёма арестовали.
– Ну, что я говорил, а? Что я всегда говорил?!
Яков хлопнул себя по коленям и резко встал. Теперь он стоял перед Еленой, взъерошенный, и почти кричал:
– И ты, ты теперь хочешь через моего брата помочь ему?!
Он нервно расстегнул ворот рубашки и засмеялся:
– Через моего брата помочь ему?
– Яша, Яшенька, я не знаю, помочь ли, хотя бы узнать, в чем дело. Почему? Понимаешь, мы все должны рассказать об Артёме, какой он. Они же там не знают, они не могут его знать.
– Подожди, Елена, подожди, – прервал ее Яков. – Что они должны знать об Артёме? Что он ангел во плоти? Ах, Артём! Он такой талантливый. Ах, он такой остроумный! Так? Я хочу обратить твое внимание: советской власти остряки не нужны, нужны люди серьезные, понимающие свою основную задачу…
Он не успел договорить. Елена оторвала его руку:
– Я уже тысячу раз слышала это от тебя на комсомольских собраниях. Ты сейчас говоришь не то, понимаешь? Совсем не то! Я не нуждаюсь в твоей оценке качеств Артёма. И хватит об этом. Познакомь меня со своим братом. Это всё, что я от тебя требую.
Яков размышлял. Он хорошо знал Елену и был уверен, что она будет искать другие пути, чтобы помочь Артёму.
Его беспокоила сейчас одна только мысль: бурная деятельность Елены может кончиться не бесследно для нее. Неизвестно, как еще расценят ее активное участие в судьбе Артёма. С другой стороны, его брат…
Никто и подумать не мог, что Яков не хотел бы иметь ничего с ним общего.
Они и общались-то только, когда Иван приходил к ним проведать мать, с которой они остались вдвоем. Никто не знает о его жизни в семье, где отец запойно пил и избивал свою жену. Яков, испытывая животный страх, прятался перед приходом отца в темный угол и горько плакал от беспомощности, жалея мать. Старший брат, физически крепкий, стал вступаться, и в доме начались потасовки. Однажды в такой драке Иван свалил отца ударом на пол, и тот, стукнувшись головой о деревянную колоду, на которой рубили мясо, успокоился навечно. Якова тогда охватила нервная дрожь, мать, причитая, суетилась вокруг Ивана, а он, спокойно повернувшись к ней, сказал:
– Всё! Тихо. Ничего не случилось. Он был пьян, упал башкой о колоду. Понял ты? – уже обращаясь к Якову, спросил Иван.
После похорон отца в доме стало тихо, но у Якова поселился страх перед братом, перед его хладнокровной жестокостью. Однажды Иван просто так свернул голову кошке, застав ее на столе. На причитания матери просто сказал:
– Остынь, мать.
Якову же, обливающемуся слезами, бросил:
– Сопли утри. Ты мужик. Помни: во всем должен быть порядок.
Уже будучи взрослым, Яков робел перед братом и был рад, когда тот, работая в НКВД, получил квартиру и съехал.
Впервые за все годы своей жизни в семье он почувствовал себя свободным. И вот теперь эта девушка, чье присутствие так волновало Якова, исключившего для себя какое-либо движение души, стремящегося к аскетизму, вызывала в нем такую нежность, какую он еще никогда не испытывал. Именно она хочет, чтобы он познакомил ее с Иваном.
Никогда!
Елена напряженно следила за выражением лица молодого человека, чувствуя тяжелую борьбу в тайниках его души. Затянувшаяся пауза становилась невыносимой.
– Яков, – она просительно потянула его за рукав и мягко улыбнулась. – Скажи «да», а?
– Елена, поверь мне сейчас, я не хочу, чтобы у тебя возникли неприятности.
– Хорошо, представь себе, я нахожу твоего брата сама, сама знакомлюсь с ним. Я это могу сделать, но мне нужна именно твоя протекция. Это меня может застраховать от осложнений. Согласись, есть в этом логика?
Наверное, она права. Яков вдруг почувствовал себя незаменимым – он может составить протекцию. И потом, он ведь не чужой для Ивана. И что плохого в том, если Иван действительно только узнает, что случилось с Артёмом.
Чувство тревоги, опасение за Елену куда-то медленно уползало, уступая место ощущению собственной значимости.
– Хорошо, Лена, хорошо. Тебе очень трудно отказать. Я сделаю это, но только для тебя. Он слегка прижал к себе ее локоток, но Елена, ловко перехватив его руку, крепко пожала ее и торопливо заговорила:
– Значит так, Яша, мы сейчас же вместе идем к нему…
– Нет, нет, нет. Завтра он придет навестить маму.
Мы все вместе будем пить чай и есть пирог с яблоками. Я встречу тебя на Мойке, и мы придем вместе к нам. Все! Так будет лучше. В три часа дня я жду тебя на набережной.
Обратная дорога домой показалась Елене мучительно долгой. Решив сэкономить время, она почти на ходу впрыгнула в трамвай, который останавливался недалеко от ее дома. Увидев свободное место, Елена устроилась у окна и погрузилась в свои мысли. Ее мучили угрызения совести: ведь она так и не попала к Грановским, но, с другой стороны, ей ох, как хотелось прийти к ним с какой-то определенной информацией об Артёме. Она надеялась на свое обаяние, о силе которого говорили между собой полушутя, полусерьезно ее знакомые: «Эта девушка „опасна”, ей невозможно ни в чем отказать».
«А он – брат Якова – тоже только человек, как и все, – думала Елена. – И он тоже не сможет мне отказать».
Главное сейчас – определить линию поведения на завтра. Кто она в данной ситуации? Простая просительница? Или же ищущая справедливости сокурсница, товарищ по учебе? А, может, подружка Якова, желающая из любопытства так, мимоходом узнать, что там случилось с их общим знакомым?
Ни одна из этих версий ее не удовлетворяла. Она осталась недовольна собой, и терзающее предчувствие чего-то страшного несколько поколебало уверенность в правильности выбранной ею стратегии.
Выскочить бы сейчас из весело катящегося трамвайчика, помчаться бы к Кире, еще и еще раз обсудить создавшуюся ситуацию. К тому же, может быть, они уже что-то узнали… Ее внимание неожиданно привлек разговор двух женщин.
Одна из них тихо пыталась успокоить другую:
– Не плачь, только не плачь. Слезами горю не поможешь. Переедешь ко мне. У нас в деревне спокойно. Детишкам твоим там лучше будет. Вот, право слово, лучше будет.
Другая исплакавшимся голосом твердила:
– Ну как же это, а? Сереженька мой такой работник золотой был. На фабрике всегда один из лучших! И я теперь должна поверить, что он – предатель и в какой-то организации состоял. Что он против советской власти. И эту глупость я должна детям внушить?! И сама принародно от него отказаться?!
Голос ее становился все громче, и уже близко сидящие люди стали проявлять явный интерес к этому разговору.
Спутница шикнула на причитающую женщину, и они, обе примолкшие, вышли на ближайшей остановке.
Елену била нервная дрожь. Что же это за произвол? Как при Иване Грозном: на кого упадет злой глаз опричника, тот уже и враг царя-батюшки и на дыбу его, окаянного. И защиту, и правду не у кого искать?!
«Ну уж нет! – думала Елена. – Я права, я тысячу раз права в своем решении и прочь сомнения! Они ослабляют волю и мысль, а я должна быть сильной и здравомыслящей. Я должна! Я просто обязана».
Дома она долго сидела в мрачно заполняемой сумерками комнате, вспоминала бабушку, всегда рассудительную, не теряющую самообладание в самых сложных ситуациях, талантливую собеседницу. Ах, как легко было с ней!
Мудрая от природы бабушка, тонко очерчивая контуры диалога, направляя речь собеседника в нужное русло, удерживала прочно тему и всегда добивалась желаемого результата в разговоре.
Она наставляла Елену: «Больше слушай, не говори много и попусту. В разговоре выдерживай паузы, и будешь интересна как серьезный собеседник. Любой диалог – это шахматная партия, где каждый ход противника ты должна предугадать на два-три шага вперед, каждый свой ход – продумать безошибочно. Один неверный шаг – и ты проиграла».
«Завтра я должна выиграть, бабуля», – думала Елена.
