Глава 2. Рим
Рано утром Рима разбудил телефонный звонок. Наспех натянув рубашку, он выскочил в коридор.
– Доброе утро, Рим, – он узнал голос мамы Артёма и облегченно вздохнул.
– Наконец-то! – сказал он в трубку. – Ну, что нового? Отпустили?
– Рим, Римушка, нам надо встретиться. Я буду в двенадцать часов подле Петропавловской крепости. Там всегда многолюдно. Буду тебя ждать.
На Васильевский остров надо было ехать трамваем с двумя пересадками. Рим посмотрел на часы: «Ого, уже девять часов. Ну и заспался я сегодня!»
Всю ночь они с Кирой не могли уснуть. Тревога за друга не давала сомкнуть глаза, и только к утру, устав от бесплодных предположений и размышлений, они оба как будто провалились в темноту, неожиданно заснув.
Июль в Ленинграде выдался в этом году на славу. Вопреки обычной дождливой погоде, характерной для всех портовых городов севера, стояла необычная жара. Солнце щедро дарило тепло, стараясь прогреть и просушить к осени вечно промокшие мосты и набережные, великолепно окаймляющие городские каналы. Все в природе наслаждалось этим неожиданным теплом.
Сидя в трамвае, который резво бежал по Невскому проспекту, Рим щурился от яркого солнца и размышлял, разглядывая едущих в вагоне людей. Вот эта симпатичная улыбчивая девушка, о чем она думает сейчас? Как дальше сложится ее судьба? Будет ли она счастлива? Или этот молодой человек, уткнувшийся в книгу. Чем он занимается?
Рим смотрел на пассажиров, спокойно входящих и выходящих из трамвая. Они были вежливо предупредительными. Или вот эти дети. Они создавали особое ощущение счастья и покоя, и Рим думал, как здорово все же жить в этом прекрасном городе, который воплотил в себе талант и трудолюбие многих простых людей, создавших такую красоту, как этот монументальный Исаакиевский Собор или неповторимый по красоте Храм Спаса на Крови, стремящийся ввысь пятью куполами, как эти изумительные фрески на соборе, великолепно вписывающиеся в его архитектуру. Их потрясающая гамма красок сочетается с самой природой, а фрески придают легкость и изящество этому огромному сооружению. Воздух и вода легли в основу проектов первых архитекторов, создавших каменное кружево мостов и зданий.
Рим хорошо помнил прогулки с отцом по Петрограду не иначе как пешком. Они вместе прошагали не один километр, останавливаясь каждый раз у Исаакия, добирались до стрелки Васильевского острова и молча любовались величием Ростральных колонн, словно выросших из гранита набережной, чтобы подпереть провисшее облаками небо.
Эх, отец! Мысли Рима унеслись в то далекое детство, которое он вспоминал, уже будучи взрослым, с необыкновенным волнением и нежностью. Отец Рима Аркадий Грановский был человеком незаурядным. Преподаватель университета, великолепный лингвист, любимец студентов, он обладал мягким баритоном, пел русские романсы, аккомпанируя себе на рояле. Он был замечательным собеседником. Революцию принял сразу, хотя был сторонником Плеханова и поддерживал его идею о необходимости хотя бы начального образования у крестьянской и рабочей среды.
– Нет, батюшка вы мой, – говорил он своему другу Дмитрию Распопову. – Нельзя делать революцию, вооружая серую и необразованную массу, иначе восстание превратится в злостное истребление имущего класса, и удержать их будет невозможно никакими силами. Позже, когда революционные события ураганом пронеслись над Россией, оставив на своем пути кровавый шлейф, профессор Грановский впал в глубокую депрессию. Он сидел часами в своем кабинете, не прикасаясь ни к книгам, ни к еде, которую осторожно, как больному, приносила ему жена.
Когда его однажды пришел проведать давнишний друг Дмитрий Распопов, весь искрящийся от радостного возбуждения, отец как бы проснулся. Он внимательно слушал Дмитрия, ставшего во главе комиссии по борьбе с контр-революцией, попил даже с ним горячего чайку. От подарка – комиссарского пайка, в который входила буханка хлеба, пачка сахара и пачка чая – решительно отказался и после ухода Дмитрия возбужденно ходил по комнатам, ведя какой-то внутренний диалог с воображаемым оппонентом.
Рим хорошо помнил, что уже позже, вернувшись к преподавательской работе в университете и посещая всякого рода собрания, он как-то, сидя рядом с женой, говорил взволнованно:
– Ты спрашиваешь, что со мной случилось, милая? Я все пытаюсь заглянуть в будущее нашей страны и то, что я там вижу, сокрушает меня. Мы совершенно сознательно выпестовываем монстра, который уничтожит все самостоятельно думающее. Право на существование будет иметь только определенная модель человека с заготовленной программой действий. Представляешь, Машенька, – продолжал он. – Я смогу делать только то, что позволит мне этот монстр. Я должен буду жить в рамках, отведенных моему статусу.
И я, и все мы уже не сможем говорить, что мы думаем, а должны будем стать глашатаями нашего повелителя.
Отец замолчал, молчала и мать. Она гладила по его спине, как гладят маленьких детей, чтобы их успокоить.
– Ну, да что там… Пойдем-ка лучше спать.
Ночью с отцом приключился сердечный приступ, а утром его не стало.
Он так неожиданно ушел из жизни, что Рим даже не успел сразу осознать всю глубину утраты. Позже он осознал, как ему недостает отца.
Эти воспоминания отвлекли Рима от мыслей о цели его поездки, и, когда симпатичная девушка-кондуктор объявила его остановку, он вернулся к реальности, ощутив противное, еще не совсем осознанное чувство страха.
«Что это со мной?» – подумал Рим. – «Это нехорошо. Страх лишает самообладания, способности трезво оценивать обстановку. Может быть, еще ничего не случилось страшного. Ах, Артём, что же ты не так сказал?»
У Петропавловской крепости было многолюдно. Здесь гуляли мамы с детьми, были и приехавшие из самых разных республик большой страны. Особенно много было почему-то посетителей из Средней Азии. Полосатые халаты и яркие тюбетейки, блеск азиатских глаз цвета оникса, длинные косы двигающихся с особой грацией девушек, словно змеи, совершали свой завораживающий танец. Вся эта толпа проглотила Рима, и он, оказавшись у назначенного мамой Артёма места, стал искать ее глазами, внимательно оглядывая проходящих мимо него людей.
– Рим, голубчик, здравствуй!
– О господи…
Рим ни за что не узнал бы ее, эту всегда веселую, сохранившую молодой задор женщину. Маленькая ростом, она сейчас казалась еще меньше. В глазах растерянность. Две глубокие складки залегли в уголках рта.
– Рим, Артёма забрали рано утром. Это так ужасно!
Она приложила платочек к губам, маленький такой, изящный, с кружевными уголками. Внимание Рима приковал к себе этот кокетливый предмет. Он был в каком-то несоответствии со сложившейся ситуацией. И это еще больше встревожило Рима. Гораздо позже, вспоминая эту встречу с Анной Матвеевной, он понял, почему тогда этот кусочек ткани так взволновал его. Это был посланец из прошлой спокойной жизни, с тревожащими запахами духов красивых женщин, с прелестными звуками мазурки на рождественских вечерах, со сказками любимого Пушкина, будоражащими детское воображение. Еще не совсем осознанно Рим почувствовал – пришло время других аксессуаров. Время больших платков, способных осушить слезы несчастных матерей и жен.
Анна Матвеевна, помолчав, продолжала:
– Я хотела предупредить тебя, Рим, не приходи ко мне и ребятам передай: никто не должен у меня появляться. У одной знакомой мужа арестовали, так потом забрали всех, кто приходил проведать эту женщину. Ты меня понял, Рим? – уже почти спокойно сказала она. – И еще, Рим, не звони тоже. Я буду звонить сама… из телефонной будки.
– Анна Матвеевна, я хотел сказать, что мы напишем письмо…
– Кому, Рим? Куда? Ах, Римушка! Это же как снежный ком: каждый арест влечет за собой другие. Мне обещали помочь, будут звонить… я не знаю, что еще. Рим смотрел на эту маленькую женщину, пытающуюся скрыть свое отчаяние. Он все понимал, но он не знал, что нужно сказать сейчас, чтобы как-то утешить, он мучился от сознания собственного бессилия.
– Рим, – Анна Матвеевна неожиданно прижала к себе большого Рима, словно маленького ребенка. – До свидания! Береги себя! – и ушла.
Она ушла так же неожиданно, как и появилась.
