Вторгается ночь

Вторгается ночь

Роман

Все события и персонажи выдуманы, все совпадения случайны. События происходят на другой планете, но очень-очень похожей на Землю.

Кусок 1 «Глаза»

Я нахожусь на шестом этаже, это где-то двадцать метров от земли. Смотрю в зеркало на собственные глаза.

Свет от единственной горящей лампочки в квартире придает радужке легкую синеву, хотя никакой синевы там никогда не было.

Если выйти из ванной комнаты — единственного места, где есть зеркало — то можно попасть под рассеянные лучи фонарей из окна, в которых оттенок глаз будет совсем другим.

Все вы, все люди, размышляли, что может быть самым страшным. Неудачи в карьере, отсутствие реализации, жизнь, прожитая впустую, монотонная тупость быта, бедность и нищета, вовремя не обнаруженная болезнь.

Все это, в принципе сводится к одному простому вопросу: «Как я, черт побери, тут оказался?».

Когда ты задаешь этот вопрос самому себе — значит, всему конец. Этот вопрос перечеркивает цель пути и смысл пройденного. Ты упираешься лицом в шершавую стенку тупика. Вдыхаешь иссушенными ноздрями мелкую бетонную крошку.

(Как я здесь оказался?)

Иногда я снимаю зеркало с покоцанного самореза, выполняющего роль крючка, и несу в комнату. В освещении винтажной люстры видно совсем другого человека. Все дело в банальном восприятии цветов. Хотя, на самом деле, мы и не видим их.

Мы видим потоки фотонов сами по себе — просто бесцветное свечение. В зависимости от длины волны мозг преобразует сигнал в зеленый, синий, черный. Мы рождаемся, живем и умираем в иллюзии.

Носить с собой зеркало по квартире неудобно, поэтому чаще я стою в ванной и щурюсь, пытаясь разобраться, какие, все же, у меня глаза.

Вдобавок не получается сконцентрироваться — очертание лица скачет и расплывается.

Может, все дело в продолжительном отсутствии сна или нервном напряжении, может, в том, что я несколько дней, где-то с неделю, не выбирался из квартиры.

Да и какой смысл разглядывать глаза, если цветов не существует.

Несмотря на усталость, продолжаю смотреть на отражение и не могу понять, какого цвета мои глаза, они всегда кажутся не такими, как раньше. Меняются полутона, зеленеет узорчатая радужка, а кровяные сосуды то придают белкам нежную розовоту, то добавляют красного нездорового оттенка.

(Как я здесь оказался?)

Четыре тысячи долларов пропали.

Это было ясно как день — крупная котлета купюр, накрепко перемотанная двумя резинками, не могла упасть между стеной и диваном, как сережка. Запас на черный день лежал в расписанной вручную шкатулке.

Я предусмотрительно снял доллары в наличности, когда по новостям заговорили, что в Европе снова может запахнуть жареным. Черт его знает, что может случиться с деньгами, когда ты не имеешь к ним доступа, не можешь взять в руки или купить билет на самолет.

(Думай, куда они могли исчезнуть)

Я снял деньги и положил в верхний ящик тумбочки, в ту самую шкатулку, которую когда-то расписала жена. Полгода назад, когда воздух был не так придавлен космической пустотой, когда Света превращала шкатулку в произведение искусства, я стоял в другой части комнаты и смотрел за движениями тонких бледных пальцев. Женственно-бледных и изящно-тонких.

Меня завораживало, как она была сосредоточена, как плавно двигалась кисть, оставляя след на стенке небольшой шкатулочки.

(Как я здесь оказался?)

Сейчас какое-то марта. За окном все еще снег.

Я не выхожу из дома.

Иногда перемещаюсь с зеркалом на балкон — днем рассматриваю глаза в свете скупого северного солнца, а ночью помогаю себе советской зеленой лампой, которую для этого тащу через небольшую квартиру, задевая мебель белым хвостом удлинителя.

Должно быть, в этот момент какая-нибудь очень зажиточная пара, знаете, такая пара, у которой не просто все хорошо, а показательно все хорошо, прижимистая такая пара, взирает на меня из своего окна. И, как же они, должно быть, удивляются, видя голого человека, сидящего на балконе зимой.

Уже весной. Март. Ну, может, не совсем голого, в трусах, иногда я накидывал халат.

Я и правда мог сидеть и смотреть в отражение достаточно долго, вопрос о цвете глаз поглотил меня полностью, словно не осталось больше забот и проблем.

Шестой этаж, где-то двадцать метров от земли. Там под балконом промерзлый асфальт, покрытый коркой мелкого волнистого льда, характерного для ранней весны.

Квартира в доме, построенном на месте старой пивоварни. Дом подперт цехом косметического завода. Дом переходит в парк, некогда для рабочих этого самого пивоваренного завода. Империя, при которой были построены и завод, и парк, больше ста лет как уже канула в Лету, само производство сровнено с землей. Напоминанием о цехах остался только памятник рабочим, погибшим совсем за другую страну — уже при обороне Ленинграда.

Этих рабочих мобилизовали в сентябре, когда начались бои за Красное село и немцы подходили к Пулково. До центра Ленинграда, второго города в СССР, оставалось около двадцати километров.

Еще с лета шла мобилизация, и всех, кто был не сильно нужен производствам города, уже забрали.

Теперь они.

Немногословные рабочие уезжали в учебную часть прямо с завода, где утром люди в длинных шинелях — уже было холодно — озвучивали приказ и собирали мобилизованных.

Гремит кузов ГАЗа. Учебка. Винтовки. Стрельбы, масляные патроны прямо с Кировского завода. Рабочие учатся бить штыком. Я сплевываю с балкона. Внизу промерзлый асфальт, на месте которого больше ста лет стоял завод.

Большая часть этих рабочих осталась где-то на границе города, так и не пустив захватчиков в колыбель революции и некогда столицу Империи. Кости защитников Ленинграда до сих пор лежат совсем рядом, в болотистых почвах, ждут, когда их найдут и захоронят. Как положено, с почестями. Батюшка прочитает молитву над закрытыми гробами с аккуратно уложенными останками. Они выглядят игрушечно. Салют. Вечный покой.

Защитники Ленинграда продолжают лежать. Их мертвые руки обнимают разваливающиеся комья, их пустые рты поглощают влажную безродную ленинградскую землю, а сквозь ребра тянутся корни растений, потому что мертвые — они и есть земля.

Они — земля, на которую не пустили врага.

(Как я здесь оказался?)

Завод не смогли сжечь бомбами.

Но закономерный конец добрался до завода потом. Все проходит. Завод разрушен. На его месте возвели дом для таких, как я. А парк для рабочих остался.

Для каждого война начинается по-своему; как любое горе, война индивидуальна. Адский парадокс: такое массовое действие, как война, на самом деле, показывает, насколько человек одинок. Кто-то на ночной дороге встречает бесконечную, как русский простор, колонну техники, останавливается поодаль. Ему надо покурить, он крестится, всматриваясь в звездное мерцание южного неба. Кто-то, сидя за экраном радара, отправляет ракеты по точкам, где каждая точка — это такие же точно люди в форме перед экраном, только в форме другого раскраса.

Кто-то просыпается от грохота в соседнем квартале и падает с кровати на пол, не понимая, что делать. Дом оказался на пути ракеты, человек проваливается из сна прямо в рваную дыру в полу, куда следом несутся обломки металла и куски бетона. Те же, кому просто повезло, просыпаются в новом измерении, тянутся к информационным сводкам, судорожно листая новостную ленту, нервозно протирают глаза, не верят.

(Как я здесь оказался?)

Когда начинается война, в новом мире от человека уже ничего не зависит. Ты чувствуешь себя связанным грубой веревкой, несешься вниз, словно тебя столкнули в бездонный колодец.

Летишь, потеряв счет времени, и кажется, что дно где-то очень далеко.

Словно оно и не существует вовсе.

Я пытаюсь уснуть.

(Какого цвета у тебя глаза?)

«Главное для нас — защитить Российскую Федерацию от военной угрозы, создаваемой странами Запада, которые пытаются использовать украинский народ в борьбе против нашей страны»

«Подчеркну, что удары наносятся только по военным объектам и исключительно высокоточным оружием»

«Нанесен ракетный удар по военной базе (станция наведения) в Лощиновке, в окрестностях Измаила»

«Идут тяжелые бои, и я в целом согласен с информацией Ридовки, что мы потеряли около 300 человек убитыми. И как бы цинично это ни звучало, но такие потери при такой интенсивности боев действительно можно считать минимальными»

«Специальный репортаж наших военкоров о прорыве под Волновахой!»

«Украина делает все для увеличения числа жертв среди мирного населения»

«Спецоперация в Украине: мнение экспертов»

«Российская армия не оккупирует украинскую территорию, принимает все меры для сохранения жизни и безопасности мирных жителей, заявил глава Минобороны»

Раньше перед сном мы с женой часами болтали о том, куда поедем с маленькими, как будем играть с нашими, еще не рожденными, детьми. Перед сном обсуждали, на что сделаем упор в воспитании, а чего никогда не допустим. Иногда говорили почти до утра, и каждый вспоминал собственное детство, любимые игрушки, забавные истории, родителей, учителей и друзей.

Света думала, что глаза у детей будут моими, серо-зелеными, с желтизной по краям — как северные болота. Она объясняла это непреодолимой силой моей наследственности. Не помню уже, как мы пришли к такому разговору и когда точно решили завести детей. Кажется, что оба всегда их хотели и не мыслили будущего без малышей. Я обещал ей, что куплю себе и ребенку (я, признаться, хотел первым мальчика) пижамы в виде свинок и мы вдвоем будем бегать по квартире после купания в ванной. Она каждый раз смеялась над тем, как я изображал поросенка. Первым, я считал, должен быть мальчик — он сможет стать поддержкой и опорой родителей, сможет следить за младшими, не давать их в обиду. Мы со Светой поклялись друг другу воспитать детей достойными людьми, образованными, умными, ответственными.

Эта клятва казалась мне основополагающей, нерушимой, на ней как будто держалась вся жизнь. Ведь сделать детей людьми, вообще сделать детей — это уже чуть ли не подвиг в современном мире.

Опять глаза.

Может, это и есть самое страшное, когда решаешься на детей — даже не ответственность за еще одного человека, а подсознательная уверенность, что обрекаешь новую жизнь на страдание? Обрекаешь на смену небесной, первородной голубизны глаз на что-то иное?

Те первые дни в феврале тянулись, как тело на дыбе.

Напряженность обвивала шею и кусала за мочки ушей, щекотала глаза, раскачивала нервы, не давала сконцентрироваться и не позволяла дышать. Она вытравливала душу из тела, поджидая снаружи, как голодная лисица. Мы со Светой почти не говорили, словно и не знали друг друга, случайно оказавшись в одном помещении.

Казалось, я должен был что-то сделать. В грустном взгляде Светы читалась просьба исправить окружающий мир. Может, поддавшись истерике первых дней, она думала, что только я мог это все остановить, спасти и защитить ее от внешнего мира. Сначала я и сам верил в это, уступив впитавшейся в десны мужской ответственности. Женщина на пределе может просто опустить руки и сказать: «Все, я не могу», — мужчина же обязан идти до конца, даже если упирается в шершавую стенку. И здесь нет никакой предвзятости, лишь наблюдение.

Даже если весь чертов мир горит и его небесные своды обваливаются, погрызенные пламенем, мужчина должен вынести из-под завалов женщину на руках. А если не может, то и мир станет похож на лоскуты шизофренического сна, по которому останется только бездумно слоняться, как слоняется по мартовскому кладбищу силуэт. Мой мир был разбросанной мозаикой, составленной из победных реляций, проклятий, криков, молитв и аналитических сводок.

Мы были незнакомцы, не представляющие, как подобрать слова, ведь ни один звук не стоил и обломанной монеты. Нам хватало сил только читать новости, лежать, смотря в потолок, и дремать, периодически просыпаясь от кошмаров.

Наша кровать перестала быть нашей, она превратилась в раскаленную сковородку. Крутишься, как уж, над которым издеваются выродки.

В те три дня я и правда чувствовал себя распластанным подводным гадом в наростах, сквозь которого жизнь проходит как морская вода, он надувается, вытягивает ошметки и планктон, зацепившись одной из неведомых частей тела за шершавый, покрытый слизью донный камень.

Четыре тысячи долларов пропали из шкатулки.

Они должны были стать нашим неприкосновенным запасом.

Но на четвертый день Света исчезла.

Она не пришла домой.

Одновременно с ней пропали и четыре тысячи долларов.

(Как я здесь оказался?)

Так ты достигаешь дна колодца.

(Как же хочется выпить)

Холодная вода обнимает тебя, принимает в себя.

(Как ты здесь оказался)

Как в детстве, когда прыгаешь в начале лета в деревенский пруд. Вода еще по-весеннему стылая. И первую минуту кажется, что горячо.

Света уехала.

(Она, сволочь, дрянь, бросила меня, уехала, не вернулась домой. Любимая моя девочка, какого черта, подлая тварь)

Приехав домой в тот вечер, я понял, что она до сих пор не ответила ни на звонки, ни на сообщения. Открыл переписку — точнее, не смог открыть, она ее удалила со своей стороны. И там, под сердцем, словно прорвало плотину.

Я еле ходил по полу, перекатывался, скорее ползал, как морской червь, которого протащила по илу огромная волна и выбросила из обширного соленого водоема в быструю реку.

Тишина.

В тот вечер я по-настоящему познал тишину. Словно тонкие хрустальные иглы прокололи все тело насквозь. Стояло кристальное беззвучие, и я прочувствовал, как бывает затхло в брошенной квартире.

В брошенных квартирах пахнет мебель, пахнут пальто в прихожей, к этому запаху примешивается вонь мусорного ведра.

Именно так смердит одиночество и безнадега. Затхлой квартирой и мусорным ведром. Какая бы ни была шикарная квартира, а моя квартира не была шикарной, но черт с ней, с этой квартирой, какой бы ни был огромный дом, стоит ему остаться пустым, он теряет предназначение, душу. Даже самый грандиозный и дорогой особняк быстро превращается в склеп и обитель привидений.

(Девочка моя, прошу тебя, вернись, молю тебя)

Сначала я не поверил, ходил из угла в угол, сочиняя самые странные и невозможны сценарии ее оправдания, набирал номер, но никто не отвечал. Я поехал к ее лучшей подруге, звонил матери, попутно размышляя, где я виноват. Скорее всего, как всегда бывает у женщин, в чем-то виноват я был. Может, из-за моей замкнутости она подумала, что я запил, или испугалась чего-то.

(Как ей сказать, что я не пил?)

Света, моя милая, неужели ты вспомнила.

(Твою ошибку)

А если это криминал?

(Господи...)

Той ночью в редких, обрывочных снах мне рисовался невольничий рынок, но как бы я ни старался, ни в тот день, ни в следующие я не дозвонился. Никто из родственников или друзей не знал, где она. И даже обращение в полицию на третий день ничего не изменило.

(Как же хочется выпить)

Начало марта. Снег. Я нахожусь на шестом этаже, это где-то двадцать метров от земли. Смотрю в зеркало на собственные глаза. Из-за недосыпа очертания моего лица скачут и прыгают.

Как я здесь оказался?

Одиночество пахнет мусорным ведром. Я вынес его для разнообразия.

На улице хочется курить. Руки трясутся так, что может помочь только курево или валериана. Аптек поблизости нет, а магазин располагается через пару кварталов, поэтому я обреченно бреду к нему. Я не курил уже несколько лет, со дня моего увольнения с предыдущей работы.

Путь пролегает мимо старых, коричневых хрущевок, похожих на плесневелые буханки хлеба с белым налетом в виде застекленных балконов. Этот район, находящийся между новым ЖК и сталинками у метро, когда-то был построен для работников заводов. Лет тридцать назад заводы начали закрываться, потом их снесли, а на освободившемся пространстве, как вы знаете, построили дома для таких, как я. И в хрущевках стало совсем страшно жить. Бывший пролетариат, подрезанный самоубийством СССР и крахом коммунистической идеи, решил повторить подвиг протопопа Аввакума и сжечь себя. Правда, не с помощью огня обычного, а с помощью синего пламени. И это горение продолжалось до сих пор.

Расформированное, проигравшее битву за мировую революцию рабочее племя ежедневно собиралось в ларьках и разливайках района, накатывая как прилив и уходя обратно, оставляло после себя россыпь битой и целой стеклотары.

В начале марта, пока еще лежал снег, казалось, что хрущевки образуют просто нищий квартал. Во дворах стояли темные силуэты, наблюдали за прохожими и перемигивались угольками сигарет — словно болотные огни звали в мертвенную трясину. Но как только снег начинал таять, пробивались наружу и являли себя миру старые, сгнившие диваны, трупы животных, тысячи пивных бутылок, миллионы окурков, шприцы, дешевые презервативы, как использованные, так и не очень, а также замерзшие человеческие и собачьи испражнения. Ходили слухи, что пару лет назад, зимой, компания собутыльников потеряла друга. Он просто пропал во время очередной попойки на кухне. Кто-то даже объявления вешал по району. Нашли весной. Оказывается, он выпал из окна в снегопад, когда курил на балконе. Выпал, сломал что-то, лежал и, наверное, скулил, плакал, молился, пока его накрывало снежинками. А собутыльники по пьяни забыли спуститься и наутро не вспомнили ничего.

Алкогольная амнезия. Дешевая водка.

Пропал и пропал, может, домой ушел.

Нужный магазин находится в «доме-колбасе» — старом и очень длинном строении тридцатых годов, возведенном для тех же рабочих. Здесь сигареты всегда нормальные. Я выхожу на улицу и закуриваю. Постепенно по телу расплывается мягкое, легкое спокойствие. Ноги словно проваливаются сквозь асфальт. Первая сигарета за сколько?

(За пару лет?)

Всматриваюсь в отдающий ржавчиной балкон, соседней хрущевки. Что-то он мне напоминает, зовет куда-то, в детство или еще дальше, глубже. Но почему-то при взгляде на этот балкон сильно щемит сердце. Забавно, что в любом городе России можно найти этот родной потертый балкон в ржавых потеках. Такой балкон я видел везде — в Москве, в Петербурге, в Самаре, в Казани, на Кавказе и в Сибири, в прочих городах и в моем родном северном городке-гарнизоне, о котором никто не знает. Может, это наша такая своеобразная особенность — иметь неказистые засранные балконы с потеками? Эдакая экспортная идея — принести застекленный ржавый балкон во все уголки света? Эти дурацкие мысли отвлекают меня от главного вопроса.

Как я здесь оказался?