Глава третья. НЕСТРАШНЫЙ КОШМАР
Ведущая поприветствовала телезрителей тщательно отрепетированной пластмассовой улыбкой, но затем ее точеное лицо, обрамленное роскошными светлыми локонами, приобрело озабоченный вид, и она заговорила встревоженным голосом:
— Начнем наш выпуск с новых подробностей в деле застрелившегося сотрудника правоохранительных органов следователя Алексея Степановича Рогова, который, напомним, был найден позавчера в собственной квартире. Наш корреспондент побеседовал со следователем Управления Федеральной службы безопасности по Санкт-Петербургу Андреем Рыльцевым, который сообщил, что дело взято на особый контроль и все материалы строго засекречены. Однако Рыльцев признал, что ФСБ не исключает версии о действиях иностранных спецслужб. На данный момент проводятся опросы свидетелей и прочие следственные мероприятия, и в скором времени ожидается официальное заявление органов безопасности по этому набирающему ход делу.
На экране появилась фотография улыбающегося Рогова, дикторша продолжала репортаж:
— Напомним, что речь идет о серии странных самоубийств, вызванных кошмарными сновидениями необычайной интенсивности. Во всех зарегистрированных случаях несчастным снился некий таинственный знак, который якобы заставлял их лишать себя жизни. Наши корреспонденты попытались связаться с врачом-сомнологом Ингой Юрьевной Вяземской-Розенквист, — на экране возникла старая фотография Инги, добытая журналистами, очевидно, из институтского отдела кадров, — которая являлась лечащим врачом двух погибших пациентов и, кроме того, была лично знакома с застрелившимся следователем Роговым. Однако доктор Вяземская отказывается от контактов с прессой. По сведениям из надежных источников, следствие в настоящий момент устанавливает факты, могущие пролить свет на ее возможную причастность к загадочным самоубийствам. А теперь к другим новостям…
Майор ФСБ Рыльцев выключил телевизор и развернулся к сидевшей напротив женщине. Окинул ее цепким изучающим взглядом, задержался на руках — маленьких, но изящных с длинными ровными пальцами, на небольшой, но заметной сквозь обтягивающую футболку груди, затем всмотрелся в ее внимательные светло-карие глаза, окруженные россыпью бледных пятнышек.
Допрос свидетельницы, коей врач-сомнолог пока значилась в деле, подходил к концу. Подкрепить эффект сгущающихся над ней туч он решил с помощью выпуска новостей, намекая устами телеведущей на непростую ситуацию, которая сложилась вокруг подозрений в причастности Инги Вяземской к самоубийствам.
Черные брови майора сошлись на переносице, когда он строго спросил низким гнусавым голосом:
— Ну что, доктор Вяземская, что скажете?
Инга безразлично пожала узкими, худыми плечами, закатила глаза.
— Что вы хотите, чтобы я сказала? — спросила она прямо. — Моя единственная связь с этими трагическими происшествиями состоит в том, что я была лечащим врачом Буковского и Шипулина. А Рогов проводил со мной допрос…
— Вы с ним неоднократно созванивались, — бесцеремонно перебил Рыльцев, — у нас есть распечатка ваших и его звонков. А в последнюю ночь так вообще…
— Разумеется, созванивались. Даже встречались. Рогов интересовался результатами полисомнографии Буковского, что вас удивляет?
Майор покачал крупной и тяжелой, как валун, головой.
— Меня удивляет и беспокоит, что вы были непосредственно знакомы с большинством погибших от кошмаров людей, — жестко произнес он и положил руки на стол. Его широкие волосатые кисти казались похожими на обезьяньи лапы.
— Большинством? — с сомнением переспросила Инга.
— Давайте посчитаем, — предложил Рыльцев и принялся загибать пальцы, — Буковский, Шипулин, Рогов…
— Девушку-студентку и деда-пенсионера я не знала!
— Это сейчас выясняют. Но вы забыли еще об одной жертве…
Майор плотоядно ощерился, заметив, как женщина напряглась.
— Вы ведь поняли, о ком я, не так ли? — он криво усмехнулся и победно закончил: — Ирина Владимировна Орлова, теща вашего близкого друга, с которым вы общаетесь… мм… с каких пор?
— Со школы, — вынужденно признала Инга, но взгляда не отвела и продолжила смотреть майору прямо в его глубоко посаженные глаза. — И что? У нее был инфаркт.
— Не пытайтесь юлить, доктор Вяземская, нам прекрасно известно, что ей снился тот же знак, что и остальным, и кошмарами она мучалась три ночи подряд непосредственно перед смертью. Мы допросили ее дочь. Думаете, здесь дураки работают?
— Ваш айкью я не проверяла, — ровным голосом заявила Инга, — но даже ее смерть не имеет ко мне…
— Это мы скоро выясним, доктор, а пока выясняем, к вам убедительнейшая просьба: пределов Санкт-Петербурга не покидать. Я бы не хотел по крайней мере сейчас оформлять эту просьбу в официальную подписку о невыезде, но не забывайте, что ваш статус свидетеля очень легко может поменяться на совсем иной. Вы ведь понимаете, о чем я?
Инга вздохнула, хмуро бросила в ответ:
— Понимаю. Но вы не там ищите.
— Разберемся, — многозначительно пообещал майор и поднялся, давая понять, что разговор окончен, — можете идти.
Она отвесила кивок и, сухо попрощавшись, вышла из кабинета.
Остаток дня Инга провалялась в постели, раздумывая, не напиться ли до зеленых соплей. Герои «крутых» блокбастеров, попадая в сложные ситуации, частенько поступали именно так, и, судя по энтузиазму, с каким они надирались, состояние крайнего алкогольного опьянения обещало мгновенное решение всех проблем. Но она, даже находясь во включенном режиме нытика, не могла позволить себе такую роскошь. Точнее, не хотела. Просто не хотела. Если бы выпивка, рассуждала Инга, приносила не то что полное избавление от проблем, а хотя бы некоторое перманентное облегчение, может, и решилась бы. Но, прекрасно понимая, что «реально забухать» есть элемент непритязательной тинейджерской романтики, она отказалась от позорных мыслей. Вместо этого сделала нечто иное, не менее для себя непривычное: переоделась в спортивную форму, вышла на улицу и направилась прямиком в парк, благо погода располагала. На выстланных опавшими листьями тропинках занялась бегом и стала наворачивать круг за кругом, пока не ощутила, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Только тогда вернулась домой, физически истощенная, но в приподнятом настроении.
Горячая ванна, стакан крепкого чая и сигарета довершили начатое. Почти веселая, Инга уселась за компьютер в ожидании звонка из Стокгольма.
Скайп заиграл в начале десятого. Инга приняла звонок и, широко улыбаясь, поприветствовала сына.
— Привет, мам! — ответил Алекс и сразу объявил: — Я не стал просить прощения!
Инга поморгала, уточнила:
— У Халеда?
— Да.
— Почему?
— Я не сделал ничего постыдного. Я защищался.
— Ну да… — неуверенно согласилась Инга и спросила: — А кто предложил тебе извиниться?
— Фрекен Хартман и папа.
— И папа?
— Ага. Они вчера говорили. Сегодня фрекен велела. При всем классе. Я сказал нет.
Мальчик, как обычно, прятал взгляд, но в его голосе отчетливо звучала гордость. Поколебавшись мгновение, Инга поинтересовалась:
— А Халед тоже должен был просить прощения?
— Нет. Только я.
Инга скрипнула зубами, прищурилась, но заставила себя мягко улыбнуться.
— Сынок, давай мы с тобой попозже поговорим, а сейчас позови-ка папу. Мне нужно кое-что спросить.
— Пока! — бросил на прощанье мальчик и убежал звать отца.
Прошло несколько минут, прежде чем диалоговое окно скайпа заполнило щекастое мужское лицо. Крупный нос торчал клином меж больших голубых глаз, добродушно взиравших из-под белесых бровей. Волосы цвета соломы торчали во все стороны: приняв вечерний душ, Стефан обычно не расчесывался. «А зачем, — задавался он вопросом, когда Инга в бытность женой указывала ему на расческу, — если через пару часов в постель, а утром снова в душ?»
— Здравствуй, Инга, — прогудел он басом, убедившись, что сын оставил его с мамой наедине.
— Здравствуй, — холодно поприветствовала она, перейдя на шведский, — много времени не отниму. Объясни, пожалуйста, как так сталось, что Алекс оказался единственным, кто должен был извиняться?
— Так и знал, что об этом спросишь.
— Еще бы! Ты считаешь это нормальным?
— Ситуация сложнее, чем ты думаешь, — резковато заявил Стефан.
— Дети просто подрались, что здесь сложного? — ее голос зазвучал железом. — Им по одиннадцать-двенадцать лет.
— Все так, — терпеливо, но твердо сказал мужчина, — но у Халеда выбит передний зуб, разбита губа, а под глазом синяк. И это не считая ссадин и синяков по всему телу.
— А у Алекса?
— Ссадина на щеке, и все!
— Нет, не все! — Инга не удержалась и повысила голос. Стефан сдвинул светлые брови, но огрызаться не стал, хмуро смотрел в объектив камеры, ожидая продолжения. — У кого синяков больше, тот и жертва? Так, что ли?
К возмущению Инги, он утвердительно кивнул. Хотел было аргументировать, но Инга опередила, голос ее задрожал от ярости:
— Дело не в количестве синяков, Стефан. Неужели ты не понимаешь? Алекса гнусно оскорбили и подло унизили. Фактически, назвали неполноценным, ткнув носом в его диагноз, и к тому же ударили первым. Ты же не станешь утверждать, что все это весит меньше, чем выбитый зуб?
Стефан глубоко вздохнул, было заметно, что он призывает в подмогу весь запас своего нордического спокойствия. Голос его зазвучал ровно и подчеркнуто вежливо:
— Ты знаешь, как здесь все работает. Слова — это слова, а действия — это действия, то есть две разные категории оценки поступков. Кроме того, Алекс назвал Халеда тупицей, очевидно позабыв о том, что тот — самый отстающий ученик в классе.
— Почему Алекс должен думать об успеваемости Халеда? Он не его папа.
— Потому что в этом случае высказывание нашего сына прозвучало таким же гнусным оскорблением, как и эпитет Халеда.
— Ты сейчас цитируешь эту долбанную фрекен Хартман, да? Не поверю, что ты сам так считаешь! Не поверю, что ты с этим бредом согласен.
Стефан вынужденно потупил взгляд, покачал головой.
— Здесь это так работает…
— Не фига это не работает! — вскричала Инга. — У Халеда нет диагноза умственной отсталости, а это значит, что у него есть выбор: учиться хорошо или учиться плохо. Он выбрал второе. Его в это ткнули, и поделом. Алекс же свой диагноз не выбирал! Не смей сравнивать их слова, они лежат в совершенно разной плоскости как с точки зрения формальной логики, так и с точки зрения обычной человеческой морали. И передай это вашей фрекен…
— Ничего передавать я не стану, Инга, — отрезал Стефан, — может, ты и права, но, как я сказал, ситуация сложная…
Инга собралась было что-то возразить, но он вскинул руку, требуя не перебивать, и продолжил:
— Сегодня пришло извещение из опеки: они приняли решение начать расследование в отношении Алекса, условий его содержания и воспитания. Потому я счел за лучшее не обострять конфликт и попросил Алекса выполнить требование школы и извиниться.
Инга отпрянула от экрана. Сердце зачастило, в висках застучало, голова закружилась. Она вытерла внезапно вспотевшие ладони о полы халата и шумно сглотнула.
Стефан молча наблюдал за реакцией бывшей жены. Прекрасно зная ее характер, мог предположить, что сейчас последует. Инга его не разочаровала: несколько отборных русских матюгов встряхнули мембраны на динамиках его компьютера.
— Они охренели? — выпустив пар, спросила она. — Какое еще расследование?
— Так бывает всегда, когда в дело замешана полиция.
— Но...
— Это не обязательно должно привести к какому-то неприятному исходу, но, возможно, мне придется сходить пару раз на собеседования, вероятно, вместе с Алексом. Поговорят со школой, опросят соседей, посетят наш дом и осмотрят его комнату, ну и все такое.
— Стефан, — произнесла она уже другим тоном, — ты уверен, что справишься? Может, я бы приехала…
Она запоздало вспомнила предостережение майора Рыльцева и осеклась, но Стефан твердо заявил, что справится, а если возникнут накладки, то Моника подстрахует. Моникой звали его новую жену, которая в целом неплохо относилась к пасынку, а однажды даже сводила его в кино.
Разговор на этом завершился, они распрощались. Однако неприятные предчувствия остались тлеть тревожными угольками в душе Инги, мешая сосредоточиться на чтении и поиске информации в интернете. Она не оставляла надежд выкопать что-то, что помогло бы лучше понять невероятный феномен, который наделал столько шума и о котором уже заговорили по общегосударственным каналам телевидения.
С самого утра Инге позвонил Евгений и пригласил вечером на поминки. О том, что среду не следует занимать другими делами, он упоминал и раньше, но семья долго не могла определиться с точной датой, а потому пригласили в последний момент. Но Инга не возражала, на эту среду никаких важных дел у нее не было. Отстраненная от должности, она страдала от избытка свободного времени — такого непривычного и даже чуждого ее натуре, — и любая возможность занять его чем-то осмысленным и интересным ценилась на вес золота.
Помянуть покойную Ирину Владимировну собралось совсем не много людей: только родственники и ближайшие друзья Наташи и Евгения. Все совершенно искренне скорбели о ее кончине, ведь женщиной она была не такой уж и старой и лишь недавно отметила семидесятилетие. Когда поминки подошли к концу и гости начали расходиться, Инга отвела приятеля в сторонку и пересказала свой разговор с майором ФСБ, на что Евгений заявил:
— Я тут подумал: может, пока загранпаспорт не забрали, свалишь отсюда? Тебе же есть, где приткнуться в Стокгольме.
— Мелькали у меня такие мысли, — призналась Инга, — но знаешь… кто бежит, тот виноват, а так не хочется доставлять им удовольствие и принимать на себя роль козла отпущения.
Они стояли на застекленном балконе, накинув на плечи куртки. Инга посасывала сигарету и цедила мелкими глотками белое вино. Прохладный ветер врывался сквозь открытые створки, ероша волосы, остужая разгоряченное острой едой и алкоголем тело.
— Сегодня третий день со смерти Рогова, — заметила Инга после некоторого молчания и подняла взгляд на Евгения. Тот запустил пятерню в черную, тронутую сединой шевелюру и покачал головой.
— Помню, — мрачно отозвался он, — ты говорила. У меня такое чувство, что сегодня опять кто-то умрет.
— Я в этом совершенно не сомневаюсь, — уверенно заявила Инга.
— Страшно…
Она пожала плечами.
— Мне скорее интересно. Жалко людей, безусловно, но теперь меня гложет любопытство — что это все такое? Руки чешутся до истины докопаться. Только не знаю как.
— У парней в серых костюмах тоже чешутся, — усмехнулся Евгений, — так что поосторожней там.
Инга докурила и под укоризненное цыканье Евгения запустила окурок куда-то на улицу.
Было начало двенадцатого, когда она, ежась под порывами холодного ветра, подходила к своему дому. Небо ненадолго освободилось от туч, выставив на обозрение свои сокровища: россыпь мерцающих звезд, бледную, едва видимую над городскими огнями полосу Млечного Пути и молоденький серпик луны. Войдя во двор, освещенный тусклыми фонарями, Инга направилась к подъезду вдоль вереницы припаркованных автомобилей. Дверца одного из них — черного минивэна с тонированными окнами — отъехала в сторону, из него вынырнули двое мужчин, загородив ей дорогу.
Инга остановилась как вкопанная, пальцы судорожно сомкнулись вокруг перцового баллончика в кармане куртки.
— Инга Вяземская? — раздался в сумраке знакомый гнусавый голос.
Две мужские фигуры взгромоздились над ней, сложив руки перед собой, их темные глаза жутковато поблескивали в полумраке.
— Не надо бояться, это я, майор Рыльцев.
Он шагнул ближе, неяркий свет уличных фонарей осветил широкое круглое лицо, высокий лоб с залысинами, крупный мясистый нос. Инга позволила себе немного расслабиться и вынула руку из кармана. Перевела взгляд на второго.
— Капитан Апраксин, — представился высокий молодой человек и развернул удостоверение, в котором Инга ничего не смогла разобрать в царящем вокруг полумраке. Капитан выглядел подтянуто и атлетично, заметно выделяясь рядом с громоздкой фигурой старшего сослуживца.
— Ничего не видно, но я вам верю, — стараясь сохранять спокойствие, произнесла Инга. — Чем могу помочь?
— Прошу вас, — Рыльцев указал на открытую дверь минивэна, за которой виднелись пустые кожаные сиденья, освещенные мягким голубоватым светом. — Холодно на ветру.
Майор был прав, ветер пробирал до самых костей. Инга молча полезла внутрь и уселась на одно из кресел. Фээсбэшники запрыгнули следом, задвинули дверь.
В салоне пахло настоящей кожей, явственно ощущался аромат кофе; на одном из сидений Инга приметила заляпанный коричневыми разводами термос. На месте водителя темнел чей-то коротко стриженный затылок, но его обладатель даже не обернулся, похоже, просто шофер.
— Просим прощения за столь поздний визит, — вежливо начал майор, — но нам необходимо задать вам несколько вопросов. Где вы находились между восемью и десятью часами сегодняшнего вечера?
— Проще было бы спросить, откуда я сейчас возвращаюсь, — резонно заметила Инга. — Была на поминках тещи моего друга.
— Евгения Гольдберга? — уточнил капитан.
— Да.
— Во сколько именно вы вышли из его дома?
Инга призадумалась, вспоминая.
— Примерно в половину одиннадцатого.
— Как добирались?
— Метро, потом пешком. Что-то случилось?
— Случилось, — Рыльцев стрельнул глазами в коллегу, потом посмотрел на Ингу исподлобья тяжелым, мрачным взглядом. — Когда в последний раз вы контактировали с Дмитрием Мирошниченко из вашей лаборатории?
Она нахмурилась, припоминая, затем ответила:
— Где-то неделю назад, сразу после моего отстранения. Он позвонил мне…
Майор кивнул, принимая ответ, и сказал:
— Два часа назад его не стало.
— Что?! — Инга вскинулась, вскочила, но ударилась о потолок и села обратно. — Как? Что произошло?
— Давай, Лёва, расскажи, а то меня выворачивает, — обратился он к сотруднику.
Апраксин глубоко вздохнул и начал:
— Дмитрий совершил самоубийство просто невероятным способом, такого даже в трэшевых ужастиках не увидишь… Разорвана грудь, выломаны ребра, вырвано сердце. Кровищи — море. Его и нашли таким, с собственным сердцем в ладони.
— О господи! — выдохнула Инга и растерялась, мысли разбежались в стороны, словно бусинки, упавшие на пол с разорванной нитки ожерелья. Взгляд заметался по салону, голова закружилась. Она выдала первое, что пришло на ум: — Неужели человек может сам себе вырвать сердце?
— Получается, может.
— Но… почему? Что…
— Не догадываетесь? — Рыльцев подозрительно прищурился.
— К-кошмары? — обреченно выдавила Инга.
— Три скрещенные посередине сиреневые линии, — безжалостно подтвердил майор, — три ночи подряд, а сегодня… вот, во сне прямо. Жена рассказала. Мы оттуда — сразу к вам.
Инга схватилась за голову, поверить, что это не розыгрыш, было почти невозможно.
— Почему же он мне не позвонил, не сказал…
— А что бы вы сделали? Смогли бы помочь?
Инга вынужденно покачала головой, признавая правоту майора.
— Вот и он думал так же, наверное, — заключил Апраксин.
— Это ужасно, просто чудовищно, — хрипло пробормотала она, глядя в затоптанный пол минивэна.
— Не спорю, — спокойным голосом произнес майор, — особенно если учесть, что это седьмая жертва. Но что странно — опять в вашем окружении.
— Что за бред! — вскричала Инга, глаза ее вытаращились, голос задрожал. — Это я их всех заставила себя на куски растерзать, да? Что вы несете!
Фээсбэшники невольно отпрянули, неготовые к такому эмоциональному взрыву. Затем, после секундного замешательства, Рыльцев кашлянул и с укоризной произнес:
— Возьмите себя в руки, доктор Вяземская, криком дело не решить.
Инга тяжело дышала и смотрела в пол. Майор продолжал:
— Не то чтобы мы вас обвиняем в неких предумышленных действиях, повлекших эти… хм… происшествия, хотя, откровенно говоря, вашу причастность полностью исключать нельзя. Но, анализируя ход событий, нетрудно догадаться, что и вам может угрожать опасность. Вы об этом не задумывались? Некие силы могут в следующий раз выбрать вас в качестве жертвы.
Инга совладала с приступом, подняла взгляд на Рыльцева.
— Некие силы? Темные, надо полагать? Хм… тогда арестуйте меня и заключите в бронированную камеру, — без тени улыбки попросила она, но, заметив замешательство на лицах агентов, поняла, что с классикой те не дружат. Сказала другим тоном: — Если честно, не задумывалась. Меня как сомнолога и как обычного человека сильно беспокоит природа этого жуткого феномена, который уже унес жизни семерых человек. Я прилагаю все усилия, чтобы разобраться в этой загадке. Но в моем распоряжении лишь интернет и общедоступные источники информации. От должности меня отстранили, как говорится, до выяснения, доступа к оборудованию больше нет. А потому: угрожает мне что-то или нет — какая разница, если я ничего изменить не могу?
— Резонно, — признал майор, а его молодой коллега лишь покивал. — Не стану вдаваться в подробности, но мы тоже не сидим сложа руки. Однако должен сразу со всей откровенностью предупредить: мы обязаны установить за вами наблюдение. Оно необходимо в обоих случаях — являетесь ли вы причастной к трагедиям или рискуете стать следующей жертвой этих чертовых полосок.
Инга равнодушно пожала плечами, всем видом давая понять, что ей по барабану. Особенно во втором случае: как будто ей чем-то смогут помочь.
— Считайте это приставленной к вам личной охраной, — закончил Рыльцев.
— Замечательно! Хулиганов можно теперь не бояться. У вас все?
— Пока да. Всего доброго!
— Взаимно.
Инга позволила капитану отодвинуть дверцу и соскочила на асфальт. Холодный ветер принялся с энтузиазмом трепать ее куртку и ерошить волосы. Под пристальным взглядом двух пар глаз она прошагала оставшиеся пятьдесят метров и свернула в подъезд.
На следующий день Инга решила навестить отца. Позвонила и обрадовала его с самого утра. Она не заглядывала к нему уже несколько недель. Крепкий, все еще бодрый мужчина шестидесяти пяти лет, он не нуждался в помощи или уходе, да и жил не один, а со своей гражданской женой Ниной Семеновной. Но Инга тем не менее мучилась стыдом, когда пропадала на много дней, а то и недель — ни звонка, ни визита. Отец не обижался и видеть старшую дочь был рад всегда, ведь младшая после переезда к мужу в Москву пять лет назад навещала его еще реже.
Ехать предстояло до самого Ваганово. В этом поселке располагался дачный домик — утепленный и приспособленный для комфортного проживания и в зимнее время, — где обитала пожилая пара пенсионеров.
Ингу встретили, как всегда, тепло и радушно. Нина Семеновна накрыла замечательный стол, выложив аппетитные парующие пироги с мясом, с капустой и с лесными ягодами, которые умудрилась испечь к ее визиту буквально за пару часов. Отец заварил чай из гуавы, и экзотический аромат разнесся по маленькой уютной кухоньке, щекоча ноздри и нагоняя аппетит.
Когда чаепитие завершилось и Нина Семеновна вышла в сад, Инга вкратце рассказала отцу о происходящих вокруг нее трагедиях. Юрий Александрович расстроился и предложил дочери сходить в церковь, поставить свечку и поговорить с батюшкой, но Инга отмахнулась. Воспитав дочерей убежденными атеистками, сам он обратился к вере и принял крещение. Произошло это после гибели Анны, матери Инги, в автокатастрофе несколько лет назад, и теперь — иконы в красном углу (или божнице, как это место ласково именовал Юрий Александрович), иконы и кресты на тумбочке у кровати, Библия на самом видном месте на книжной полке. А может, размышляла Инга, так повлияла на отца его новая любовь, которая, по ее собственным словам, с самого детства посещала чуть ли не каждую церковную службу и знала многие молитвы наизусть. Как бы то ни было, взгляды отца и двух дочерей в последние несколько лет сильно разошлись, вызывая порой яростные дебаты или просто заставляя по-разному смотреть на одни и те же события.
Вот и сейчас Инге меньше всего казалось разумным искать объяснение жуткому сомнологическому феномену в церкви или в священных писаниях, порожденных фантазией древних пропагандистов много столетий назад. Стараясь не поддаваться раздражению, она вежливо поблагодарила отца и отказалась от его идеи. Когда часы показали семь вечера, Инга распрощалась и отправилась домой. По настоянию Нины Семеновны захватила с собой порядочную порцию пирогов. Инга мучным особенно не увлекалась, но отказаться от такой вкуснятины было выше ее сил.
Домой она попала в восьмом часу. Заходя в подъезд, заметила краем глаза стоящий неподалеку минивэн с тонированными стеклами. Рыльцев не обманул, разведка не дремлет.
Инга успела принять душ, прежде чем наступило время свидания с сыном.
Алекс набрал первым, Инга сразу же ответила на вызов.
— Привет, мам!
Мальчик слегка улыбнулся.
— Приветик, — весело сказала Инга, вглядываясь в светлое лицо на экране. Синяк на щеке почти зажил, но что происходит с «синяками» внутри, оставалось лишь гадать.
— Как в школе?
— Хорошо.
— Правда хорошо?
— Да.
— Помирился с Халедом?
Молчание, взгляд в сторону. Инга выждала почти минуту, прежде чем повторить вопрос. Наконец мальчик выдавил едва слышно:
— Я помирился. Он — нет.
— Ты попросил у него прощения?
— Нет. Предложил дружить. Не хочет.
— Были у вас еще конфликты?
— С ним нет.
— А с кем?
Опять молчание. Инга терпеливо смотрела в экран, и после долгой паузы Алекс ответил:
— Его друзья. Обзываются. Кидают камни.
— Ты сообщил об этом фрекен Хартман или директору?
— Да.
— И что?
— Ничего.
Инга ощутила, что у нее задрожали руки. Она сделала глубокий вдох, стараясь не показывать своего состояния сыну. Хотела было попросить позвать папу, но Алекс проронил:
— Сам накажу их. Пусть только полезут.
Тонкие губы сжались в полоску, мальчик зло посмотрел в объектив камеры. Инга увидела в его глазах нечто новое, невиданное, непривычное: словно в маленьком теле прятался взрослый человек.
— Алекс… — начала она, но запнулась. Первым порывом было запретить затевать драки: и так проблем выше крыши. Но что-то остановило, не дало закончить мысль и начатое предложение. Справедливость важнее! Любой человек должен уметь защищать себя. Но, черт возьми, школа, фрекен, директор, разгневанные родители, опека… как быть со всем этим? С удивлением обнаружила, что Алекс не сводит с нее взгляда, смотрит пристально и ждет ответа. Не смея оскорбить сына двуличием, она медленно произнесла: — Ты имеешь право защищать себя, сынок. Находи приемлемые для тебя альтернативы и защищай себя, всегда выбирая меньшее зло.
Неизвестно, уловил ли ребенок мысль: лицо его осталось непроницаемым.
— Тебе не придется стыдиться меня, мама, — бесстрастно пообещал он.
— Почему ты думаешь, что я стыжусь? — напряглась Инга.
— Аутистов все стыдятся, — спокойно ответил он, словно констатировал всем известный факт.
Инга вознамерилась, раз уж зашел об этом разговор, объяснить сыну, что он не прав, но из динамиков раздалось тихое «Спокойной ночи, мам». Скайп тренькнул, и связь прервалась.
Инга хмуро выключила компьютер, взяла сигареты с зажигалкой и отправилась на балкон.
В пятницу набрала Мотыгину, решила поинтересоваться, сколько еще продлится ее вынужденная «ссылка». Ответ оказался ожидаем: пока не завершится расследование или пока следствие не установит окончательно ее непричастность к трагедиям. С трудом удержавшись от того, чтобы послать на три буквы скользкого старикана, Инга сухо попрощалась и повесила трубку.
День пролетел скучно и уныло, если не считать визита к Евгению. В гости напросилась сама, но он и Наташа всегда были рады ее видеть, а Настя — тем более: уж она-то знала, что тетя Инга с пустыми руками никогда не приходит и дарит то вкусняшки, то всякие веселые безделушки. В доме у Гольдбергов было спокойно, уютно и тепло во всех смыслах слова, уходить совершенно не хотелось, но оставаться дольше не позволяли приличия. Несмотря на заверения в том, что «все нормально» и настойчивое увещевание «оставайся еще, чего так рано уходишь», Инга вышла в прихожую и принялась одеваться. Попрощалась с Наташей и Настей, а перед самым выходом обнялась с Евгением. Его медвежьи объятия на короткое мгновение будто изъяли ее из этого мира и укрыли от всех тревог, забот и печалей; в сердце на миг стало легко, спокойно и радостно. Затем они разомкнули объятия, и Инга открыла входную дверь.
Подходя к дому, она приметила припаркованный неподалеку от подъезда черный минивэн и, весело улыбнувшись, задорно помахала рукой невидимым наблюдателям.
Дома приняла душ, а после получила СМС-сообщение от Алекса. Он извинялся за то, что сегодня не выйдет на связь: много уроков, устал и хочет лечь спать пораньше. Инга написала, что все в порядке и они поговорят завтра.
Благоухая кремами, она расстелила постель, с облегченным вздохом улеглась и подтянула одеяло под самое горло. Проваливаясь в сон, поймала себя на том, что вспоминает недавнее прощание с Женей со странным смешанным чувством тоски и радости, и тотчас поняла, что самое время звать на помощь надсмотрщика; тот парой безжалостных ударов хлыста загонит опасные чувства туда, где им место, — в самый глубокий подвал подсознания.
Клубящееся облако неспешно возникло в непроницаемой мгле, неторопливо разрослось и вскоре заполонило собой все вокруг. Оно окутало спящее сознание, заключило его в ласковые объятия, пропитало собой каждое чувство и воспоминание. Нейроны откликнулись на прикосновение чуждого, погнали импульсы по синапсам; дендриты и аксоны всколыхнулись и затрепетали, словно хлебные нивы под порывами ветра. Живущий в них разум отозвался безмолвным криком, приветствуя проникновение иного мира. Облако родилось. Оно здесь, оно со мной, оно — это я.
Инга вздрогнула и проснулась. Распахнула глаза, уставилась в потолок, на котором причудливые тени выводили пируэты, складываясь в сказочные фигуры, недолговечные и эфемерные, как человеческие сны.
— Твою дивизию… — хрипло пробурчала она, вспоминая недавнее видение: сиреневое, черт бы его побрал, облако.
Откинув одеяло, села на кровати, обхватила голову руками. Господи, и что теперь? Все, конец? Настала ее очередь рвать себе горло и вырывать мозги из черепа…
Инга посмотрела на часы: голубые цифры показывали 01:16, слепя глаза в царящей вокруг темноте. Она поднялась и лениво потащилась в ванную. Когда вернулась, накинула куртку, взяла сигареты с зажигалкой и вышла на балкон.
Ночь выдалась тихая, безветренная, но октябрьская прохлада зябко прошлась по обнаженным ногам, норовя заглянуть под плотно запахнутую куртку. Обгрызенная луна повисла над крышами домов в окружении россыпей звезд, мерцающих кто мягко и трепетно, кто дико и необузданно. Инга закурила и выдохнула струю дыма в небо, метя в луну. Душу терзала зубастая крыса тревоги, беспокойства и дурных предчувствий. Все прежние жертвы, кто был достаточно точен в описании подробностей, рассказывали, что серия кошмаров начиналась с видения сиреневого облака. Теперь облако добралось и до нее. Затем, если верить покойному Шипулину, оно превратится в полоски, не менее пугающие, чем породившее их облако, а полоски сложатся в букву «Ж», которая улыбнется и убьет. Или заставит убить саму себя. Бред? Бред!
— Так, минутку… — сказала Инга вслух, глубоко затягиваясь и выпуская в морозный воздух новую струю дыма.
Что-то было не так. Чего-то не хватало. Инга затянулась еще, хмурясь и вспоминая свой сон. Подумала про облако, представила его — и не почувствовала ровным счетом ничего. Ни ужаса, ни страха, ни паники. Припоминая сон, отметила, что и в нем не ощущала ничего, кроме безмерного удивления, словно созерцала некое чудо, явленное высшими силами. Кошмар оказался совсем не страшным. Да, от тревожных предчувствий учащался пульс и потели ладони, но испытывала ли она ужас? Нет, ни капли.
Вышвырнув окурок за перила балкона, Инга вернулась в гостиную, озадаченная и немного растерянная. Может, это не то облако приснилось, размышляла она, чистя зубы в ванной, в смысле не тот феномен, что людей убивает, а обычный, нормальный сон? Страшные трагедии, свидетельницей которых ей довелось стать, оставили глубокий эмоциональный след в ее психике. Это сновидение вполне могло быть его закономерным проявлением. Такое объяснение казалось правдоподобным, однако сон не бледнел и не стирался из памяти, как происходит с обычными сновидениями, а оставался удивительно явственным, близким, настоящим и… всепоглощающим!
Улегшись в постель, Инга попыталась заснуть, но волнение не отпускало и выдергивало ее из объятий Морфея всякий раз, как она, казалось, в них вот-вот очутится. Провалилась в сон — глубокий и беспробудный — лишь под утро и проспала почти до обеда.
Весь день до самого вечера она размышляла, роясь в интернете в поисках хоть каких-то упоминаний знака, похожего на сиреневую букву «Ж». Задалась вопросом, не встречается ли похожий символ в какой-либо мифологии? Просеяла кучу материала по символизму древних культур начиная от майя и заканчивая зулусами, карелами и самодийскими народами. Но результат оказался нулевым.
Потом подумалось, а не позвонить ли Женьке, чтобы поделиться страшной вестью, но в последний миг остановила себя. Будучи не совсем уверенной в том, что именно ей приснилось, она рисковала предстать в глазах друга полной идиоткой, если позже окажется, что ей приснился обычный сон. Как ни крути, но ни малейшего признака страха, а тем более того сверхинтенсивного ужаса, какой присутствовал в кошмарах у всех прежних жертв сиреневых полосок, она не испытывала.
Вечером, как обычно, поболтала с Алексом, который со свойственной ему сдержанностью и в скупых фразах поведал о том, как провел субботний день с отцом и мачехой в этнографическом музее Скансен в центре Стокгольма, поужинал в японском ресторане, где получил долгожданную возможность полакомиться любимыми суши (он упрямо называл их суси, утверждая, что именно так это слово должно звучать на русском), и завершил день прогулкой по Старому городу.
Инга ждала позднего вечера с тревогой и в то же время с нетерпеливым предвкушением, даже вожделением, с каким дети обычно ждут собственного дня рождения. Сегодняшняя ночь даст ответ на вопрос, который мучал ее с самого утра: обычный сон или смертельный кошмар?
Тьма обрела краски и засветилась пурпуром. Пространство задрожало, как воздух над раскаленным асфальтом, заклубилось, окутало спящее сознание и пропитало его насквозь. Электрические импульсы понеслись от синапса к синапсу; нейронная сеть встрепенулась, тронутая прикосновением иного мира, и восприняла возникший из пурпурного тумана образ.
Сиреневая линия материализовалась в облаке и приблизилась, медленно вращаясь вокруг своей оси, а затем замерла и наклонилась верхним концом вправо. Рядом из клубящегося тумана выделилась еще одна полоска и пересекла первую, наклонившись верхней частью влево. Наконец, прямо за двумя скрещенными полосками проявилась третья, стоящая строго вертикально. Приблизившись, она пересекла точку сочленения наклонных линий, которая стала серединой для всех трех.
Возникший знак засиял фиолетовым, разграничив две вселенные. Свет иного мира оказался настолько ярок, что нейроны, ощутив его прикосновение, содрогнулись и все как один, будто солдаты в строю, перешли в активное состояние.
Инга подпрыгнула в постели и выкрикнула что-то невнятное. Сердце колотилось, в горле хрипело и свистело, словно она пробежала несколько кругов на стадионе, холодный пот струился по вискам. Широко раскрытыми глазами она несколько секунд пялилась в темноту, затем, услыхав шорох в углу комнаты, резко повернулась вправо. Нечто едва слышно кралось во тьме, тщетно пытаясь скрыть свое присутствие. На мгновение воцарилась полная тишина, тяжелая и липкая. Из мрака выметнулась тень, кровать содрогнулась, и в тишине прозвучал приглушенный мяв.
— Жоська, твою дивизию… — выдохнула Инга и рухнула обратно в постель. Кошка, не обращая внимания на привычные слуху ругательства, устраивалась в уютный клубочек у самого краешка кровати.
Сердечный ритм постепенно возвращался в норму, дыхание выравнивалось, гулкая дробь в ушах медленно сходила на нет. Инга вытерла кромкой одеяла мокрое от пота лицо, бросила взгляд в окно. Отсветы уличных фонарей пробивались сквозь тонкие гардины на окнах, ложась на стену и потолок янтарными пятнами и косыми вычурными фигурами.
Вот и знак, заключила Инга, поднимаясь с постели и топая в ванную, все как по сценарию: облако и сиреневые полоски в форме буквы «Ж». Теперь уж точно можно констатировать, что это видение не является обычным сном. Настал ее черед. Но черед чего именно? Умереть от инфаркта? Совершить самоубийство жутким, изощренным способом? Минуточку, а с чего бы?..
Попыхивая сигаретой в форточку на кухне, Инга прислушивалась к своим ощущениям. Вспомнила облако, полоски, знак, — и вновь поняла, что не испытывает страха. Учащенное дыхание, ускоренный пульс, потоотделение — да, есть. Присутствуют все признаки выброса адреналина в кровь, но никакого страха, просто волнение. Адреналин есть, а ужаса нет. Нет сейчас, не было и во время сна. Словно бы виделось ей нечто обыденное, привычное, знакомое. Эта странная деталь тревожила не меньше, чем сам факт приснившихся полосок.
Не найдя объяснения собственной реакции, Инга благоразумно решила, что утро вечера мудренее, и отправилась спать.
С самого утра зарядил дождь, не проливной, но и не моросистый. Капли лениво стекали по стеклу; где-то вдали, в хмуром низком небе, посверкивали молнии; над утонувшем в дожде городом звучали приглушенные раскаты грома. Часы показывали без четверти одиннадцать, а вставать совершенно не хотелось. Зато страшно хотелось есть.
Неимоверным усилием воли Инга заставила себя выползти из теплой, уютной постели и отправиться в ванную. Свежая после душа, она сварганила себе роскошный омлет с помидорами, паприкой и луком, посыпанный тертым сыром и приправленный рубленным укропом. Заварила чая, выбрав для разнообразия черный английский.
Она решила, что сейчас самый подходящий момент поведать Жене о приснившихся ей нестрашных кошмарах. Но друг на звонок не ответил, возможно, был занят или еще не выполз из постели.
День Инга провела в размышлениях, поиске информации в интернете, чтении и просмотре теленовостей. В вечернем выпуске промелькнул репортаж с кратким изложением последней информации о расследовании «странных и невероятных трагедий, связанных с лабораторией сна Института психиатрии и неврологии и с таинственным знаком, безжалостно доведшим несчастных жертв до самоубийств». В коротком интервью, снятом на фоне здания Петербургского управления ФСБ, майор Рыльцев, важно подтягивая узел серого галстука, поведал, что никакой новой информацией следствие не располагает и ФСБ пока не готово делать какие-либо заявления на эту тему. Расследование продолжается, и до окончания, признал он, еще далеко.
Инга выглянула в окно — черный минивэн по-прежнему дежурил у подъезда. Интересно, как именно проходит расследование? Прослушивают ее телефон и отслеживают интернет-трафик? Или подсматривают за ее снами на расстоянии? Возникла мысль: а не рассказать ли майору о своих сновидениях? Решила повременить, это всегда успеется.
Стемнело. Дождь иссяк, в тяжелом, влажном воздухе повисла морось. Беседа с Алексом отложилась на завтра: мальчик гостил у друга. Вечер Инга провела за книгой. Читая, то и дело поглядывала на часы — не пора ли спать? Поймала себя на том, что отбоя ждала с нетерпением: было тревожно, волнительно, но в то же время щемило в сердце от любопытства. Что приснится в этот раз?
Улеглась и погасила свет уже за полночь. Расслабилась, стараясь ни о чем не думать, но это, как известно, гиблое дело — в результате думала только о сиреневых полосках, и ни о чем больше. И не заметила, как провалилась в сон.
В кромешной тьме вспыхнула сверхновая, озарила безграничное пространство спящего разума ошеломляюще ярким пурпурным светом. Бесчисленные потоки фотонов уплотнились, сложившись в линию, потом еще в одну и еще. Три сиреневые полоски, вращаясь и кувыркаясь, сблизились, сошлись воедино, сочленившись центральными точками. Знак застыл и занял собой все пространство, притянул как магнит нейронные импульсы.
На вершине центральной линии обозначилось утолщение, выросло и вытянулось каплей, падающей вверх. Оно желало продемонстрировать добрые намерения и потому улыбнулось. Спящее сознание, принявшее знак, сосредоточилось на этой точке — на капле, — венчавшей вершину серединной линии, ибо там находился источник невероятно интенсивного чувства; оно хлынуло мощнейшим потоком из иного мира, будто струя воды сквозь трещину в плотине.
И сознание утонуло… в радости, в восторге, в ликовании.
В счастье!
Инга проснулась от собственного смеха. Ей было хорошо, неописуемо хорошо. Радость рвалась наружу звонким заливистым хохотом. Отсмеявшись, она промокнула кромкой одеяла слезы в уголках глаз и села в постели.
Боже, как восхитительно! Наверное, так чувствуют себя наркоманы на кокаине? Инга понятия не имела об ощущениях от наркотиков, никогда ими не баловалась. Но сон ее удивил, такого она никак не ожидала.
Необыкновенное чувство эйфории постепенно отпускало, исчезало, как предрассветная дымка под лучами восходящего солнца. Когда буря улеглась, в душе все равно было радостно. Думалось — почему так? Для Шипулина и Рогова этот момент стал последней каплей, источником невероятного ужаса, заставившего их уйти из жизни. А у нее — смех и радость.
— Что за фигня такая… — хрипло пробурчала Инга сквозь улыбку.
Наверное, я постепенно схожу с ума — это было последней мыслью перед тем, как она вновь провалилась в сон.
Утро Инга начала с пробежки, благо погода против такого занятия нисколько не возражала, скорее напротив, — поощряла все еще теплым солнцем и полным безветрием.
Опавшая листва выстлала мягким багряным ковром грунтовые тропинки, наполнив неподвижный воздух вкусным ароматом осеннего леса. Бег помог сосредоточиться и активизировать мыслительный процесс, а также навеял размышления на больную тему: не пора ли бросить курить? Инга никогда не страдала отсутствием силы воли, и прочно въевшаяся в ее жизнь вредная привычка была скорее необходимым атрибутом ее самовыражения и способом справляться со стрессами, нежели признаком слабоволия. Наматывая круг за кругом, Инга сознавала: в ней неуклонно вызревает решение всерьез призадуматься о том, чтобы расстаться с табаком. Позже, когда все устаканится. А пока стрессы и неприятности как в Стокгольме, так и здесь, в Петербурге, не способствовали ее стремлению освободиться от пристрастия к никотину.
Пробежав запланированное расстояние, Инга остановилась на поляне передохнуть, прежде чем отправиться домой, заварить чая покрепче и… да, выкурить первую за день сигарету, которая вкуснее всех остальных.
Из леса на поляну неспешным гуляющим шагом выбрел знакомый мужик в трениках и адидасовской спортивной куртке, из-под которой выглядывал ворот плотного свитера. Рядом на поводке семенил, прихрамывая на одну лапу, черный ротвейлер в большом кожаном наморднике. Инга напряглась и на всякий случай засунула руку в карман куртки, нащупала прохладный металл перцового баллончика. Но мужчина лишь недобро зыркнул в ее сторону и отвернулся, сделав вид, что рассматривает обнаженные ветви растущих вдоль тропинки деревьев. Пес поступил примерно также, ненадолго задержав на ней опасливый взгляд черных, как угли, глаз. Когда парочка исчезла из виду, Инга расслабилась и побрела по тропинке к выходу из парка.
По пути размышляла о сиреневых полосках и о странном отсутствии страха перед ними. В памяти всплыл инцидент месячной давности со злобной собакой и ее агрессивным хозяином. Анализируя свои ощущения во время столкновения, с любопытством отметила, что в тот момент не испытала ни паники, ни страха. Выброс адреналина был, это она помнила хорошо, но испуга — нет. Мчащегося на нее бойцового пса она совершенно не испугалась. Тогда этот факт пролетел мимо ее сознания незамеченным, а теперь возник резонный вопрос: как это понимать?
Мысль заработала, как дизельный мотор на гоночном «Ягуаре». Перед внутренним взором пронеслись воспоминания далекого и недавнего прошлого, все случаи из жизни, когда она оказывалась в стрессовой ситуации или когда ей угрожала опасность. В целом она жила (до недавних пор!) спокойной, размеренной жизнью, и последней стрессовой ситуацией стал развод со Стефаном, который, надо признать, прошел достаточно спокойно, без драк, мата и истерик. Затем — происшествие с Буковским. Она замедлила шаг, припоминая первые мгновения в залитой кровью палате. Что она тогда почувствовала? Тошноту от смрада крови, волнение, удивление, обеспокоенность последствиями… был ли страх, испуг? Вроде бы нет. Тогда она не придала этому значения: не в ее обыкновении рефлексировать по поводу нюансов своих ощущений, но теперь с уверенностью заключила, что страшная картина растерзанного человека ее нисколько не испугала. Впечатлила — да, но не испугала.
Инга отмотала катушку воспоминаний на несколько десятков лет в прошлое, припомнив юные годы в школе. В то время некоторые одноклассники, бывало, дразнили ее за маленький рост, обзывали «гномом» или «кнопкой», она отвечала, дралась. И ее били. Не только мальчишки, но и девчонки. Но она отвечала снова, и ее снова били. И так раз за разом. «Упрямая коза», цедили сквозь зубы раздосадованные обидчики, видя, что она не боится и не сдается. «Отважная, молодец!» — восхищенно вздыхали те немногие, кто ей симпатизировал. Еще вспомнилась случайно подслушанная беседа родителей. Они вернулись после разговора с директором школы в связи с очередной ее дракой, и тогда папа сказал маме: «Храбрая и бесстрашная, одна против двух мальчишек, ей бы на войну или в спецназ…» А мать возмущенно отмахнулась: «Типун тебе на язык, не дай бог!»
Сейчас, размышляя о своей неожиданной реакции на то, что должно было стать смертельным кошмаром, она с некоторым изумлением взглянула на свою жизнь и попыталась проанализировать внутреннее эмоциональное отражение некоторых событий. Инга никогда не задавалась вопросом, боится ли она чего-либо в этом мире. Если б ее об этом спросили, она наверняка ответила бы стандартное: «Да, смерти близких людей», или: «Ядерной войны», или что-то в этом роде. Но есть разница между тем, когда ты не хочешь, чтобы нечто произошло, и когда ты этого боишься.
Вернувшись домой, Инга приняла душ, наскоро перекусила и уселась перед компьютером. После пары часов напряженных поисков и нескольких выкуренных сигарет она наконец нашла то, что, возможно, объясняло странное отсутствие у нее страха в тех ситуациях, в которых другие от страха гибли. Одна из ссылок всеведущего гугла вывела на статью о редкой болезни — липоидном протеинозе, или болезни Урбаха-Вите. Инга во время учебы в медуниверситете, конечно же, читала об этом недуге, открытом в 1929 году двумя австрийскими учеными, чьими именами его и назвали, но подозревать описанные симптомы у себя никогда не приходило ей в голову.
Заболевание встречается крайне редко, на сегодняшний день по всему миру известно не более трехсот случаев, зарегистрированных с момента открытия, а потому описана она сравнительно скудно. Однако того, что имелось, хватило с лихвой.
Болезнь зачастую протекает бессимптомно. Иногда проявляются лишь некоторые из симптомов, чаще всего — нарушения речи в виде осиплости или хриплости голоса, а также сыпь в виде папул на лице, обычно вокруг глаз. Симптомы возникают в детском возрасте и сохраняются на протяжении всей жизни. Инга нервно сжала мышку, когда прочла об основном последствии этой болезни для организма. Им оказалось разрушение амигдал — миндалевидных областей мозга, расположенных в височной доле и отвечающих за формирование чувства страха. В эмоциональной палитре пациентов, страдающих от болезни Урбаха-Вите, наблюдается полное отсутствие этого чувства. При этом сохраняются рефлексы самосохранения и выбросы адреналина в кровь — ведь за подобные реакции отвечает, помимо некоторых других отделов мозга, гиппокамп, а с ним у Инги, к счастью, проблем не было.
— Твою дивизию… — пораженно пробормотала Инга, откидываясь на спинку стула. — Приехали, блин!
Она закурила новую сигарету, призадумалась, отрешенно глядя в мерцающий монитор.
Редкое генетическое заболевание, надо же! Спору нет, чтобы подтвердить у себя такой диагноз, недостаточно статьи в Википедии. Требуются, помимо массы анализов, еще и магнитно-резонансная томография вместе с детальным генетическим исследованием. Разумеется, Инга и не думала обращаться за диагностикой и медицинской помощью сейчас, на сорок втором году жизни, тем более что болезнь все равно никак не лечится. Прожила она без миндалин полжизни, проживет и оставшуюся половину, не беда. Немного беспокоил генетический характер этого недуга, но она была почти уверена, что Алексу болезнь не передалась: у него до сих пор не обнаружилось никаких признаков, а они обычно появляются в раннем детстве. А вот у его ребенка «бракованные» гены вполне могут всплыть.
Инга оставила компьютер и отправилась в кухню, чтобы перекусить. Требовалось срочно доесть остатки позавчерашнего борща, пока не скис, и пироги — пока не зачерствели. Разогревая еду, весело напевала себе под нос и даже подтанцовывала. Решение загадки подняло настроение и воодушевило. Правда, не дало ответа на вопрос, что дальше?
Зазвонил телефон. Сняв кастрюлю с плиты, Инга заспешила в гостиную. С экрана смартфона ей мягко улыбался Евгений Гольдберг.
— Здорово, Жень! — прохрипела она и поставила телефон на громкую связь.
— Приветик! — приятный мужской голос зазвучал тепло и доброжелательно. — Прости, что вчера не перезвонил. Замотался. Как ты?
— Прекрасно! — ответила Инга. — Ты очень кстати позвонил, сейчас услышишь кое-что занятное.
— И что же? — хохотнул Евгений. — Только не говори, что тебе тоже приснились сиреневые полоски.
— Угадал! — радостно воскликнула она, будто рассказывала о большом выигрыше в лотерею. — Позавчера, вчера и в ночь на сегодня.
В трубке повисла тишина.
— Ты сейчас серьезно? — голос Евгения изменился, едва заметно дрогнул.
— Серьезней некуда! — заверила она, хотя тон ее меньше всего говорил о серьезности. Веселость в голосе была неуместна, но Инга ничего не могла с собой поделать. — Сперва приснилось облако, затем знак. Тот самый, что как буква жэ. Сегодня на нем возникло утолщение и… знаешь, оно в самом деле улыбнулось! Словом, все как по плану. Интересно, что будет завтра…
— Инга! — взволнованно перебил Евгений. — Как ты себя чувствуешь? Есть повреждения?
Инга искренне рассмеялась и рассказала обеспокоенному приятелю о своей странной реакции на кошмарное сновидение, которое и кошмарным не назовешь, скорее любопытным. А сегодняшний эпизод так вообще вызвал приступ необъяснимой радости и веселья. Услышав изумление в его коротких комментариях, сразу поведала и о своей предположительной болезни, очевидно сделавшей ее иммунной к убийственному воздействию загадочного символа.
— Теперь, Женя, ты знаешь, что у меня не все дома — в прямом смысле слова, — посмеиваясь, закончила она рассказ и наложила себе в тарелку парующего борща, — миндалин не хватает.
— М-да… — озадаченно протянул он, — ну знаешь, у тебя и без миндалин башка варит дай боже…
Ей сделалось приятно, возражать она не стала.
— Мой бывший как-то раз ляпнул, что мой айкью сопоставим с моим ростом, — не без гордости заметила Инга.
— Так и сказал? — изумился Евгений. — Вот хам!
— Я тоже тогда так подумала, что, мол, айкью такой маленький, даже собралась послать Стефана подальше, — Инга усмехнулась, — но он вовремя пояснил, что имеет в виду число сантиметров, составляющих мой рост. То есть сто пятьдесят пять.
— А-а… ничего себе комплимент, тогда он молодец. Но теперь понятно, откуда у тебя такой хриплый голос. Я-то думал потому, что куришь много.
— Не-а, у меня такой с детства.
После недолгой паузы Евгений сказал:
— Как бы то ни было, нет никакой гарантии, что эти сновидения не причинят тебе вреда, раз они уже убили семь человек.
— Это да, согласна, — признала Инга, прихлебывая борщ, и добавила серьезным тоном: — Поглядим, что будет в эту ночь. Шипулин и Рогов были единственными, кто дожили до улыбки. А я ее пережила.
— Тебе, наверное, понадобится помощь? Вдруг что-то все-таки… Я мог бы приехать.
— Но Жень, чем ты мне поможешь, если вдруг что? Да и Наташа вряд ли обрадуется, если ты соберешься со мной провести ночь.
Евгений смущенно угукнул, признавая ее правоту. Она продолжала:
— Нет, знаешь, все-таки я отчего-то уверена, что со мной ничего дурного не случится. Если эти сновидения воздействуют на миндалины таким образом, что доводят людей до жутчайшего состояния, то мне это не грозит.
— А если миндалины — не единственный объект воздействия в мозге? — предположил Евгений.
— Не исключено. Но в таком случае вовсе необязательно, что воздействие окажется негативным или разрушительным, — возразила Инга.
— В принципе, верно, — согласился он, но голос его по-прежнему звучал озабоченно.
— Так что, — рассуждала она, — сегодня ночью все станет ясно. Если опять не случится ничего жуткого, то можно будет, думаю, окончательно признать, что вся эта фантастическая канитель для меня совершенно безопасна. Рано или поздно выяснится, что это такое, следует лишь набраться терпения.
Евгений помолчал, потом тихо произнес:
— Я… боюсь за тебя…
Инга хотела было отмахнуться какой-нибудь поговоркой вроде: «Чему быть, того не миновать», но в последний миг призадумалась. Его слова прозвучали как-то странно, будто бы он на самом деле хотел сказать что-то иное, но не посмел.
— Спасибо, Женя, — вымолвила она после некоторого молчания, — все будет хорошо.
— Позвони мне завтра с утра, лады?
— Обещаю!
Инга доела борщ с пирогами, вымыла посуду и отправилась прогуляться, желая по полной насладиться хорошей погодой, столь редкой для Санкт-Петербурга в это время года.
Неспешная прогулка по набережной помогла упорядочить мысли и чувства, принять и переварить то, что она узнала о своем мозге, о своей болезни, которая сделала ее столь непохожей на большинство других людей. Выделяться из общей массы Инга привыкла еще со школьной поры, но сейчас, в зрелом возрасте, наблюдать вполне осязаемые проявления собственной анатомической уникальности было так необычно.
Нева играла солнечными бликами, волны негромко плескали о закатанный в бетон берег, чайки весело кричали над водой, кружась в беспрестанном хороводе. Вдали виднелся сверкающий в лучах осеннего солнца шпиль Адмиралтейства, острым копьем нацеленный в чистое голубое небо. Жизнь вдруг перестала казаться полной стрессов и разочарований, в ней нежданно-негаданно нашлось место для нежных, теплых чувств, и испытывать их было неописуемо приятно. Даже если они никогда не покинут своей резервации, именуемой душой. Там, спрятанные за колючей проволокой, под зорким оком надсмотрщика, они тихо тлели добрыми, ласковыми угольками.
Инга вернулась домой лишь к вечеру. Привычно помахала сидящим в минивэне бойцам невидимого фронта, в очередной раз подивившись их упорству в стремлении без толку тратить свое время. Ей стало немного жаль ребят, подумала, не принести ли им поесть. Нет уж, перебьются, решила она, весело взбегая по побитым каменным ступенькам на пятый этаж.
Алекс, как ни странно, на связь этим вечером не вышел. Наверное, опять уроки. Но мысли Инги больше занимало ожидание приближающейся полночи — времени, когда она обычно ложилась в постель.
Наконец час настал, и она погасила свет.
Вселенная спящего разума взорвалась сиреневым огнем, утопив безграничное пространство в буйном пурпуре. Из эпицентра взрыва медленно выплыли три полоски, сложившись в знакомые очертания. Верхушка серединной линии округлилась, удлинилась, исторгла из себя неудержимый поток радости, заполонивший спящее сознание. И вместе с радостью из иного мира прорвались странные слова:
«Берегись двух бед. Твой дом — западня. Беги!»
Предостережение осело в нейронах и впечаталось в память. Но разум все еще спал.
Инга проспала беспробудно до самого утра. Когда открыла глаза, на часах было без десяти девять. Она привстала на локте, глотнула воды из стакана и упала обратно на влажную от пота подушку. В душе всколыхнулось неприятное предчувствие. Да, «страшная буква» вновь окатила волной необычайной радости, как только возникла во сне, но последовавшее за этим предостережение испортило впечатление. И вообще, такое произошло впервые. Никто из прежних жертв полосок ни словом не обмолвился о каких-либо сообщениях. Возможно, до них просто никто не доживал. Как бы то ни было, приснившийся знак оставил четкое и хорошо засевшее в памяти послание, которое насторожило и обеспокоило.
Инга лениво выползла из постели и отправилась в ванную, не прекращая размышлять о странном сновидении и тревожных словах. Стоя под горячим душем, прислушивалась к своим чувствам, которые испытала ночью и утром сразу после пробуждения, — ни малейшего признака того, что можно назвать страхом. Это, конечно, хорошо, но… как-то ненормально: дом — западня, две беды и надо бежать, но ей совершенно не страшно.
После завтрака набрала Жене и рассказала во всех подробностях о своем последнем сновидении и полученном послании, на что Гольдберг лишь недоуменно хмыкнул. А потом предложил запереться на все замки и сообщить в полицию, если вдруг начнет происходить что-то неладное. Инга пообещала держать его в курсе и перезвонить попозже вечером — на этом настоял Евгений, испытывая беспокойство за подругу.
Отключившись, Инга на всякий случай выглянула в окно и убедилась, что фээсбэшники на месте. Если что, можно набрать майору, свои контакты он оставил после первого допроса. Она порылась среди бумаг на письменном столе и отыскала заляпанную чайными пятнами визитку Рыльцева, вложила ее для надежности в кармашек футляра своего телефона.
А что вообще может случиться? Врагов у нее нет, да и красть в квартире практически нечего. Что может с ней произойти в ее собственном доме? Пожар? Взрыв бытового газа? Некая нелепая случайность, которая приведет к трагедии? Инга проверила все розетки и удлинители в квартире, заглянула на всякий случай в электрический щиток, где ровным рядом выстроились четыре пробки-автомата, даже принюхалась, не пахнет ли паленой резиной. Квартира проверку на безопасность выдержала с блеском. Немного расслабившись, Инга оделась и отправилась прогуляться, а заодно посетить ближайший супермаркет, так как запасы продовольствия подходили к концу.
Вернулась домой ближе к вечеру. Над городом сгущались сумерки, холодный ветер гнал рваные серые тучи по стремительно темнеющему небу. Зажглись первые звезды, над крышами домов зависла ущербная луна — бледная, неяркая, вполсилы сияющая с неприветливого небосклона.
Отягощенная четырьмя туго набитыми пластиковыми пакетами, Инга подошла к двери подъезда и попыталась открыть ее ногой, но в этот момент дверь распахнулась и навстречу вышла Тамара Сергеевна, добродушная пожилая женщина в длинном черном пальто и коричневой беретке. Она жила этажом ниже и была одной из немногих жительниц, с которыми Инга в этом доме общалась. Прочие соседи к контактам не располагали. Тамара Сергеевна придержала дверь, Инга, с улыбкой поблагодарив, вошла в подъезд и начала изнурительное восхождение на пятый этаж.
Войдя в квартиру, облегченно опустила покупки на пол прямо в прихожей. Жоська, сонно позевывая, пришла встретить хозяйку. Она подозрительно обнюхала пакеты и, убедившись, что про нее не забыли, направилась неспешной поступью в кухню, где принялась жалобно мяукать.
— Погоди ты… — проворчала Инга, сбрасывая туфли.
Сотовый зазвонил громко и требовательно, вырвал ее из раздумий. Она сняла куртку и достала из внутреннего кармана вибрирующий телефон; вскинула бровь, увидев на экране имя звонившего — Стефан Розенквист. Почему не дождался связи по скайпу? Это было так на него не похоже: рациональный и практичный, он избегал дорогих международных звонков, особенно когда имелась бесплатная альтернатива.
Инга нажала на зеленую кнопку и, приложив телефон к уху, сказала:
— Да, Стефан, здравствуй!
— Привет, Инга, — пробасил на том конце встревоженный голос. — Ты только не волнуйся, но у нас… у нас неприятности.
— Что стряслось?!
— Это касается Алекса…
Куртка выпала из внезапно ослабевших пальцев, Ингу качнуло, она прильнула спиной к стене. В висках застучало, в горле возник тяжелый липкий комок. Она кашлянула и, шумно сглотнув, выдавила с трудом:
— Что с ним?
— С ним все в порядке… думаю, но… — он замялся.
— Да не мямли ты, что с ним? — нетерпеливо вскричала Инга.
— Его забрали, — тяжело уронил Стефан.
На пару мгновений повисла тишина. Инга моргала, соображая.
— То есть? Кто? Как?
— Опека, — мрачно объяснил мужчина, — сегодня днем прямо из школы.
— Что?!
Инга медленно сползла по стене, схватилась на волосы. Дыхание перехватило, сердце заколотилось, как отбойный молоток.
— Как… — пролепетала она, — почему?
Стефан помолчал немного, тихо произнес:
— Вчера он подрался два раза — с Халедом, а потом с его другом… возмущенные родители примчались в школу, и директор немедленно сообщила в социалку.
Инга молчала. Стефан продолжал рассказывать:
— Сегодня пришли две женщины из опеки и полицейская в штатском, увели его прямо с уроков. Решение, как я понимаю, приняли незамедлительно. Я получил на руки постановление суда об изъятии ребенка, когда явился в школу после звонка от директора. Такие вещи здесь происходят быстро…
— Стефан! — заорала Инга, и голос ее захрипел больше обычного. — Мать твою, Стефан. Ты говорил, что держишь ситуацию под контролем. Я же предлагала приехать, я…
— Инга, успокойся! — потребовал он. — Все случилось слишком быстро. Суды в особенных случаях выдают решения в течение нескольких часов. Была бы ты здесь, ты ничего не смогла бы изменить…
— Я не смогла бы? — вскричала Инга. — Не смогла бы? Ошибаешься, и я тебе это докажу. У меня билеты на четырнадцатое. Если получится, приеду раньше, а нет — приеду, как планировала, и тогда…
И тогда что? Инга запнулась, не зная, как закончить предложение. Но что-то же можно сделать: связаться с опекой, с судом, с адвокатами, не сидеть же сложа руки, главное — приехать.
— Приезжай, конечно, — сказал Стефан, — я завтра же с утра позвоню моему адвокату, подадим апелляцию.
Инга не удержала всхлип, спросила с дрожью в голосе:
— Где Алекс сейчас?
— Они не раскрывают сведений. Я успел за несколько минут до конца рабочего дня дозвониться до приемной отдела опеки в нашем муниципалитете, но они говорят, информация засекречена по причинам безопасности. Но, согласно общим инструкциям, изъятого ребенка помещают во временный детский дом, а потом начинают подыскивать приемную семью…
— Какую еще, на хрен, приемную семью? — вновь заорала Инга. — Это наш ребенок, Стефан! И у него уже есть семья, даже две!
— Кто спорит-то, — согласился он, — но, как я понял из полученного извещения, они полагают, что Алекс, несмотря на свой возраст, представляет угрозу для окружающих и для самого себя по причине, цитата, неверных ценностных установок, полученных в процессе воспитания.
— Что за бред?! Они с ума посходили!
— Возможно. Подозреваю, что к этой формулировке приложила руку школа, узнаю слог директора фру Трольбэкк. На одном из собеседований она мне сказала, очевидно со слов Хартман, что у Алекса отсутствует коммуникация с учителями, что он ничего им не рассказывает, не пытается просить помощи у взрослых в решении конфликтов, а предпочитает вместо этого использовать силу и устраивать драки.
— Иными словами, Алекс, по их мнению, виноват в том, что он, вместо того чтобы всякий раз жаловаться, решает конфликты сам? Так выходит?
— Получается, так.
Инга сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь взять себя в руки. Вытерла слезы и, опираясь о стену, поднялась на ноги.
— Он пытался, — чуть спокойнее заявила она и, прижав телефон плечом к уху, достала сигареты и закурила. — Он рассказывал, что говорил фрекен Хартман о нападках со стороны друзей Халеда, но эффект был нулевой. Школа не сделала ничего, чтобы защитить Алекса.
— Они, конечно, будут все отрицать, но мы обязательно укажем это в апелляции, — пообещал Стефан, но Инга, казалось, его не слышала и продолжала говорить:
— Он проявляет свою взрослость, Стефан, понимаешь? Взрослые ни у кого не просят помощи, взрослые решают конфликты сами — в его представлении. Он сделал то же самое.
— Только у опеки на этот счет другое мнение. Если мы скажем так, они решат, что мы оправдываем насилие с его стороны. Судя по формулировке в извещении и с учетом контекста событий, они уже так думают: что это мы привили ему так называемые неверные установки, то есть мы научили не жаловаться, а давать сдачи. Поэтому у нас его забрали — по мнению опеки, мы не в состоянии правильно воспитывать детей.
Инга замерла у окна, сделала глубокую затяжку и выдохнула струю дыма в открытую форточку. Вспомнился недавний разговор с Алексом. «Каждый человек должен уметь защищать себя». Этот нравственный императив помог ей в жизни, но привел к катастрофе жизнь сына, сломав ему детство и нанеся чудовищную душевную рану. Кого винить в этом теперь? Муниципальные власти, которые по крайней мере на словах уверены, что помогают ребенку, изымая его из семьи? Или ее саму, которая предпочла быть честной со своим сыном? Получается, что тогда, во время того разговора, ей надо было лицемерить, лгать и отрекаться от собственных слов? Но он непременно просек бы ложь. Алекс аутист, но не дурак, сразу бы понял: мама ему лжет. Он и так был не лучшего мнения о ней, уверенный, что она уехала, стыдясь его диагноза. А поймал бы на лжи, вообще перестал бы уважать.
Докуренный до фильтра окурок ожег пальцы. Чертыхнувшись, она вышвырнула его в форточку и закурила новую сигарету.
Как ни крути, а она выходила виноватой: или в том, что солгала (если бы солгала), или в том, что осталась честна и тем самым подставила сына, научив поступать правильно. Без вариантов. Может, опека права и она в самом деле плохая мать? Да хрен вам, это не опека будет решать. Только Алекс имеет право судить, хорошая она мать или нет. Только он, и никто больше!
— Инга, ты там? — раздалось из телефона.
Она прокашлялась, загасила недокуренную сигарету.
— Здесь я, Стефан, здесь, — проговорила она почти спокойно, — прости, что наорала, не ты виноват в том, что произошло…
— Понимаю, Инга, все понимаю. Мы оба виноваты. — Он помолчал, потом неуверенно добавил: — Мы вернем Алекса. У меня состоялся короткий телефонный разговор с адвокатом, он сказал, что реакция социальных служб в этой ситуации выглядит необычно жесткой, он никогда не сталкивался ни с чем подобным.
— Почему так? — насторожилась Инга.
— Непонятно. Законы написаны таким образом, что многое, даже слишком многое, остается на совести руководителей отдела опеки и зависит от их суждений, убеждений и предположений. Проблема в том, что суды обычно охотно прислушиваются к их мнению.
— Суждения, убеждения. — Инга презрительно фыркнула и добавила с сарказмом: — Законы написаны удобно, вероятно, чтобы исполнительным органам не приходилось слишком обременять себя детальными разбирательствами.
— Ты не одинока в этих предположениях, здесь многие так считают. Но политики убеждены, что так лучше и так правильно.
— Фу, ненавижу лицемерие.
Инга затрясла головой, словно пыталась отряхнуться от чего-то гадкого, грязного. Стефан промолчал, возразить было нечего.
— Я приеду при первой возможности, — заверила его Инга. — Мы вытащим Алекса. С адвокатом или без. Не знаю как, но вытащим. Любой ценой. Постарайся найти место, где его держат, ну этот детдом, разузнай имена руководителей отдела опеки, которые принимали решение об изъятии. Необходимо побольше информации.
— Ты собираешься штурмовать интернат? — невесело усмехнулся он.
— Стефан, я не шучу. Я вытащу его любой ценой, повторяю. Мне бы только приехать…
— Да какие уж тут шутки. Приезжай как можно скорее, Инга. — Короткая пауза, потом: — Мне страшно, и… тебя очень не хватает.
Признание ошарашило, особенно из уст этого сдержанного и обычно бесстрастного человека, но, если призадуматься, его реакция была вполне объяснима. Да, он вроде бы не один, с ним Моника, которая помогает и заботится… но кто станет себе жопу рвать за чужого ребенка? На самом деле он там совсем один.
— Спокойной ночи, Инга.
— Ага, спокойной, как же! Откуда взяться покою… Ах, прости, и тебе тоже. До связи.
Инга отключилась и швырнула телефон на письменный стол.
Ее трясло. Она отправилась в ванную, встала перед раковиной и вывернула кран до упора. Принялась умываться ледяной водой, пока не закоченели ладони и кожа на щеках. Затем выпрямилась, посмотрела на дверцу шкафчика. На нее из мира зазеркалья глядело осунувшееся костлявое лицо с сизыми мешками под красными глазами, с тонкими губами и узким острым подбородком. Волосы у лба и висков намокли, слиплись и встопорщились коричневыми стручками, по щекам бежали капли воды, смешанные со слезами.
Шанс в ближайшее время объясниться с сыном медленно уползал в небытие. Инга сознавала, что попытка вернуть ребенка через суд, скорее всего, завершится неудачей, ведь в таких тяжбах суды чаще принимают сторону социальных служб. Поэтому если когда-то и удастся увидеть Алекса, то произойдет это в лучшем случае в присутствии представителей опеки. И как часто можно будет тогда видеться? Раз в месяц? Раз в квартал? В таких условиях и поговорить-то толком не получится, а что-то изменить в его отношении к ней и подавно. Ребенок так и будет думать, что мама его стыдится и поэтому бросила и уехала. Вырастет с этой мыслью, которая с годами из предположения и подозрения превратится в данность, в доказанный и не подлежащий сомнению факт.
Чью сторону примет шведский суд? Иностранной мамаши, которая уехала от своего ребенка в Россию, но при этом продолжает втюхивать в него неполиткорректные установки? Отца, который не сделал ничего, чтобы оградить ребенка от неприемлемого влияния? Или заботливых работников опеки, отважно и решительно избавивших ребенка от сомнительных, на их взгляд, моральных принципов, столь чуждых обществу, в котором ребенку расти и жить?
Другой матери, окажись она в этой ситуации, стало бы страшно. Дико страшно — сиреневые полоски отдыхают. Но Инга не чувствовала ничего, кроме тяжести в сердце, тревоги и отчаяния. Она потеряла сына во всех смыслах слова. Ей предстояло жить с чувством вины, как и Алексу — с убеждением, что родная мать считает его неполноценным. Этот статус-кво, по всей вероятности, уже не изменить.
— Сука! — хрипло выкрикнула она и с размаху ударила кулаком в зеркало напротив. Паутинка трещин разбежалась по стеклу. — Дура! — Еще удар, и на белую керамику умывальника закапало алым. — Уродка! — Третий удар пробил в дверце дыру, и острые осколки стекла вперемешку с кусками фанеры звонко осыпались в раковину.
— Хрен вам! — процедила Инга и уставилась широко раскрытыми глазами на окровавленные костяшки пальцев, словно они принадлежали другому человеку.
Конец ознакомительного фрагмента
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
