Глава вторая. СТРАШНАЯ БУКВА
День протянулся изнуряющей чередой встреч, совещаний, административной работы и бесед с пациентами. Инга обстоятельно разговаривала с каждым, кто приходил с жалобами на нарушения сна. Особое внимание уделяла тем, кто страдал от кошмаров, досконально выясняла, что именно снилось, как часто и что происходило с человеком в течение дня. Однако ничего необычного не всплывало. Пациенты, как и прежде, страдали от бессонницы, апноэ, сомнамбулизма и, да, от кошмаров тоже. Попался даже один пожилой мужчина с редким синдромом «беспокойных ног». Но никто из них во время бесед не упомянул ничего даже близко похожего на сверхсильное эмоциональное потрясение и ни словом не обмолвился о трех сиреневых линиях. Все как обычно, все как раньше. А сюжеты кошмаров, у кого они были, повторяли привычные общечеловеческие паттерны: падение в пропасть, черные собаки, пауки, преследование, насилие со стороны незнакомца и прочее.
Вопреки обыкновению, в этот день Инга покинула ординаторскую первой. Подчиненные с удивлением наблюдали за руководителем лаборатории, которая без пятнадцати пять побросала вещи в рюкзак, выключила компьютер и, буркнув что-то неразборчивое на прощание, унеслась прочь. Мирошниченко и Веньяминов переглянулись, пожали плечами, а Малинина осмелилась предположить, что у Кнопки, как Ингу Юрьевну за глаза иногда называли в институте, наконец завелся мужчина. Ей возразили, что на романтическое свидание люди обычно не ходят с таким каменным лицом и насупленными бровями, как у Вяземской.
Инга мчала так быстро, как позволяли условия на дороге, а они сегодня к быстрой езде не располагали: дело было не только в автомобильной толчее, но и в ливне — бесконечные потоки воды тугими струями заливали улицы, превращая их почти что в реки. Канализация с таким количеством просто не справлялась, и машинам приходилось примерять на себя роль моторных лодок.
Дворники истерично метались по лобовому стеклу, Инга скрипела зубами, обгоняя машину за машиной. Она бездумно пообещала Жене, что приедет к шести вечера, но не учла обычных для этого времени пробок, а ведь добираться придется до северной оконечности Гражданского проспекта. Не подумала, забыла. А теперь кляла себя и совершала такие маневры, за которые других водителей обычно материла на чем свет стоит.
Опоздала на двадцать минут, но приятель и не думал корить ее за это. Он открыл дверь, мрачный и ссутулившийся. В доме было тихо. Они обнялись прямо в прихожей и простояли так несколько секунд, затем разомкнули объятия.
— Соболезную, — сказала Инга, скидывая туфли и одновременно снимая намокшую куртку. Она заметила, что скоропостижная смерть тещи тронула Женю до глубины души. Оно и понятно — с такой женщиной, какой была Ирина Владимировна, трудно, даже невозможно, иметь плохие отношения. Вряд ли на похоронах порвут три баяна, вопреки расхожим шуткам и анекдотам.
Евгений грустно покивал в ответ, жестом предложил пройти в кухню.
— Твоих нет? — спросила Инга.
— Дома. Наташка с самого утра позвонила в гримерную студию и взяла трехдневный отгул. Теперь спит, изнервничалась вся: бессонная ночь, потом полдня в морге. А Настю к соседской подружке отправили, чтобы развеялась. Для нее это тоже удар, она без бабушки и дня прожить не могла. Чаю будешь?
Инга кивнула, уронила слезу, но тотчас смахнула горячую каплю со щеки. Евгений хмуро наполнил прозрачный чайник, включил.
Кухня, свежая после недавнего ремонта, блестела белоснежными стенами, и ублажала взор плавными, гнутыми формами и ассиметричными линиями стиля «Модерн». Диодные лампочки на холодильнике и морозильнике, встроенных в мебель, испускали блеклое голубоватое свечение, демонстрируя время, температуру и даже влажность. На отдельном сенсорном экране, зажатом в черной панели между микроволновкой и кофе-машиной, поблескивали ровные квадратики электронного календаря.
За окном все еще лил дождь, пасмурное небо нависло над городом тяжелым свинцовым колпаком, погрузив мир в вечерний сумрак гораздо раньше обычного для этого времени года. Евгений включил свет на кухне, отрегулировал рукояткой диммера среднюю яркость и встал у столешницы, на которой закипал чайник. Высокий и широкоплечий, он сутулился, а от того казался ниже ростом. Темные волосы, тронутые ранней сединой, были зачесаны к затылку, открывая высокий лоб, по которому от виска к виску пролегли две параллельные складки. Черные как угли глаза грустно и устало смотрели сквозь стену.
— Когда похороны? — нарушила молчание Инга.
Евгений сдвинул плечами.
— Думаю, скоро, чего тянуть, — ответил он, — местом на кладбище она в свое время озаботилась, так что хлопот не будет.
— А результаты вскрытия?
— Сказали, будут готовы дней через десять.
— Десять?! — возмутилась Инга. — Почему так долго?
Затем вспомнила, что таков обычный порядок в большинстве медицинских учреждений. Добавила уже спокойнее:
— Было бы хорошо получить их раньше… Свяжись с моргом завтра, поговори. Можно подмазать кое-кого, я даже знаю кого…
— Да что ты, Инга, к чему спешка? — удивился Евгений. — И так все ясно.
Инга на мгновение растерялась, но быстро собралась с мыслями, нахмурилась. Встала со стула, подошла к другу и взяла его руку в свою. Он опустил на нее взгляд, слабо улыбнулся, но лицо Инги оставалось серьезным.
— Жень, я… я должна рассказать кое-что важное.
Он насторожился.
— Ты о чем?
— Присядь, — предложила она и легонько потянула его за руку. Мужчина послушно сел на стул, Инга встала напротив. В таком положении она была лишь немного выше него.
— Ты сказал, что Ирина Владимировна упоминала некие сиреневые полоски…
— Да что ты докопалась до этих полосок! — вскипел вдруг Евгений. — Мало ли что кому снится!
— Жень, во-первых, не ори, жену разбудишь. А во-вторых, попытайся выслушать меня. Твоя теща оказалась не единственной, кто видел во сне эти линии, или полоски, и после этого умер.
Лохматые брови медленно поползли на лоб.
— Ты серьезно? — пробормотал он.
— Думаешь, сейчас подходящее время для шуток? — ответила она, глядя в его темные глаза.
Евгений откинулся на спинку стула и пристально посмотрел на невысокую худощавую женщину, стоящую перед ним и взирающую сосредоточенно, требовательно.
— Лады, я весь внимание, — сказал он наконец.
Инга, испытав облегчение, во всех самых жутких подробностях рассказала про инцидент с Буковским и про результаты полисомнографии, а также упомянула заключение судмедэкспертизы. Во время разговора страшно хотелось курить, но она знала, что в этой семье не курят, а выходить на балкон не позволяла погода. Пришлось взять волю в кулак и терпеть.
— Теперь понятно, почему важно как можно скорее получить заключение экспертизы? — завершила она свой рассказ. — Или хотя бы ту его часть, которая касается головного мозга.
Евгений не сводил ошарашенного взгляда с подруги, словно ждал продолжения истории, даже моргать перестал. Но Инга молчала, смотрела на него вопросительно.
— Понятия не имею, что все это значит, — сказала она, предупреждая его возможный вопрос, — но очень хочу выяснить. Мне как ученому и как человеку любопытно. Ты же сам из мира науки, понимаешь ведь. Разве вы, физики, не стремитесь выяснить происхождение необъяснимых феноменов?
— Ну да… — неуверенно пробормотал Евгений. Затем потряс головой, словно пес, оттряхивающийся от воды, и сказал: — Думаю, ты права, попробовать стоит. Слишком уж невероятное совпадение с этими чертовыми полосками.
Чайник давно вскипел и успел остыть. Хозяин почувствовал неловкость, засуетился, хотел было включить его вновь и все же угостить подругу обещанным чаем, но Инга замахала руками, сказала, что пора домой.
Стоя в прихожей, она надела все еще влажную куртку и распахнула объятия. Евгений наклонился, они обнялись.
— Наташе привет, не застала ее, — с легким сожалением произнесла Инга, вжикая молнией.
— Передам, — кивнул он и добавил: — А завтра же с утра свяжусь с моргом.
— Отзвонись, как будет что-то, лады?
— Обязательно. До скорого!
На следующий день Евгений не перезвонил. Не было от него вестей и днем позже. Вечером Инге стало тревожно, собралась позвонить сама, но в последний момент передумала: вспомнила, что Женя и его семья проходят через непростой период в жизни, у них сейчас масса забот, хлопот и переживаний. Инга отложила телефон в сторону, села за компьютер и набрала сыну.
Алекс ответил не сразу. Пришлось сбросить дозвон, перекурить и вернуться к ноутбуку, со второй попытки контакт состоялся. Сегодня мальчик был в приподнятом настроении, сказывались весело проведенные выходные. Стефан баловал его безбожно: и кино, и игры, и модная одежда. Пока жили вместе, Инга никогда такого не позволяла. Придется напомнить бывшему, чтобы поумерил пыл, не стоит портить ребенка. В конце разговора мальчик сообщил, что в школе все в порядке, хотя некоторые ученики теперь дразнят его расистом. Инга посоветовала не обращать внимания на дураков и не тратить на них время, ведь оно бесценно и проходит безвозвратно. Когда настала пора прощаться, она сказала с мягкой улыбкой:
— Спокойной ночи, дружочек мой.
— И тебе, мам, — ответил он и замолк, скользнул мимолетным взглядом по объективу камеры и миг спустя уже смотрел в сторону. Словно ждал чего-то или собирался сказать что-то еще.
— Ну-ка, ну-ка, — хитро прищурившись, подбодрила его Инга, — говори, не стесняйся! Помочь с домашкой? Или опять двойка по родному?
Он мотнул головой, едва слышно спросил:
— Можно, я к тебе перееду?
— Алекс, что ты! Тебе в Швеции будет гораздо лучше. Россия тоже хорошая страна, но именно тебе будет лучше на родине, правда.
— Тогда ты приезжай.
— Скоро, сынок, у меня билеты на середину октября, недолго осталось…
— Нет. Навсегда приезжай. Чтоб как раньше.
Инга помрачнела, поджала губы. Внутри заскреблось что-то холодное, липкое. Она вздохнула и так ласково, как только могла, сказала:
— Алекс, мы уже говорили об этом, я с твоим папой не…
— Не надо с папой. Ты просто могла бы жить здесь. В Стокгольме.
Инга кашлянула в кулак, рука потянулась к сигаретам.
— Это сложно, сынок, — попробовала объяснить она, закуривая. Ее взгляд забегал по экрану, клавиатуре, мышке и вернулся в объектив камеры. — В Швеции я не могу работать по специальности, для этого мне пришлось бы дополнительно учиться в университете, а иначе старше медсестры мне не подняться. Я так и собиралась сделать, в смысле серьезно взяться за учебу, когда мы с твоим отцом поженились и я переехала к нему в Стокгольм, но появился ты, и мне стало не до уроков. К тому же, ты родился… мм… особенным, а в этом случае быть мамой — работа на полный день, как минимум. Короче, ни на что другое времени у меня просто не оставалось, и я решила посвятить все свои силы тебе и семье. Об университете пришлось забыть. А потом у нас с твоим папой все… все сломалось.
Инга затянулась и выпустила струю дыма в сторону. Алекс внимательно слушал, не глядя на экран. Он знал наизусть — слышал не раз! — все ее аргументы, и с момента расставания у нее не появилось новых. Но знать и принимать — не одно и то же.
— Так совпало, что, когда мы с папой разошлись, мои старые знакомые предложили мне должность здесь, в России. Как раз ту, о которой мечтала: в родном городе, да еще в институте, где раньше работала… ну в общем, отказаться я не смогла. Понимаешь?
Алекс молча кивнул.
— Прости меня, сынок, что так вышло. Но мы же видимся очень часто, я скоро приеду…
— И ты прости меня, — буркнул мальчик.
— Господи, а тебя-то за что?
— За то, что появился невовремя.
Инга выронила сигарету. Тут же спохватилась, нырнула под стол, а когда поднялась, услышала прощальное «Спокойной ночи».
— И тебе, малыш, — успела сказать она, прежде чем изображение исчезло.
Она несколькими глубокими затяжками докурила до самого фильтра и затушила окурок.
— Люблю тебя, сынок, — промолвила она дрогнувшим голосом в пустое окно скайпа, чувствуя, как щиплет в глазах.
Некоторое время Инга задумчиво пялилась в экран, затем захлопнула крышку ноутбука и отправилась спать.
Евгений объявился в обед третьего дня. Инга расправилась с ланчем и теперь рылась в рюкзаке в поисках сигарет и зажигалки, собираясь спуститься во внутренний дворик и перекурить, когда из приемной позвонили. В трубке послышался мягкий, но слегка удивленный голос администратора Марии Аркадьевны.
— Инга Юрьевна, вас тут спрашивают, — сообщила она, — говорит, друг семьи.
— Кто? — на всякий случай уточнила Инга.
— Некто по имени Евгений Исакович Гольдберг.
— Бегу!
Инга бросила трубку на рычаг и засеменила к двери ординаторской.
В фойе она увидела Женю. Он беспокойно вышагивал взад-вперед, держа «Самсунг» обеими руками, и настукивал большими пальцами сообщение, вперив сосредоточенный взгляд в широкий экран. Инга окликнула его, он замер, оторвал глаза от телефона. В них отчетливо читались смятение, растерянность и страх. Инга сразу догадалась, что сейчас услышит.
Она медленно подошла к нему, участливо взяла за руку. Они вышли на свежий воздух, Инга закурила. Порывы прохладного ветра принялись трепать полы ее белого халата, пытаясь пробиться сквозь броню вязаного свитера и плотных джинсов. Меж серых туч, неторопливо плывущих по небу, то и дело проглядывало солнце, которое с каждым днем зависало над горизонтом все ниже и грело все слабее.
Сделав пару глубоких затяжек, Инга тихо спросила:
— Что там?
Он сглотнул, также тихо ответил:
— Все, как ты сказала. Кровоизлияние в миндалинах, аномалия в височных долях, однако разрывы межнейронных связей отсутствуют…
— Ей повезло больше, — заключила Инга. Поймав непонимающий взгляд друга, пояснила: — Сердце отказало, и это спасло ее от невероятного ужаса и тех жутких последствий, которые постигли моего пациента. Все могло закончиться гораздо хуже.
Евгений покачал головой.
— Мистика хренова, — процедил он зло. — Разве может совершенно разным, незнакомым друг с другом людям сниться одно и то же?
Инга пожала плечами, затягиваясь и выдыхая дым уголком рта. Отвечать на риторический вопрос не имело смысла.
Они простояли под холодным ветром еще несколько минут, беседуя о похоронах и самочувствии жены и дочери Евгения. Инга предложила помощь, но он, искренне поблагодарив, отказался и заявил, что вполне справляется сам. Да и родственники тоже не сидят сложа руки. Когда Инга затоптала окурок, они направились обратно к главному входу. До конца дня было еще далеко, в ординаторской ждала куча работы.
Придя вечером домой, она первым делом накормила Жосю, которая жалобно ныла на кухне. Остаток времени провела за компьютером в поисках информации, способной пролить свет на непонятный и страшный феномен. Упорные поиски не привели ни к чему, только прозевала скайп-свидание с Алексом. В этот раз, однако, краснеть не пришлось: сын сообщил эсэмэской, что находится на вечеринке у друзей и говорить сегодня не сможет.
Пока Инга принимала душ, наслаждаясь тугими горячими струями, ей пришла мысль позвонить Алексею. Вероятно, следователю будет интересно узнать про инцидент с тещей ее приятеля. Когда вышла из ванной, на часах было двадцать минут двенадцатого. Не самое подходящее время для делового звонка, но обстоятельства зачастую вносят коррективы в правила хорошего тона. Однако Рогов на звонок не ответил.
— Что ж ты такой недоступный, а? — раздраженно проворчала Инга себе под нос и перевела телефон в беззвучный режим.
Рогов перезвонил в начале десятого утра, однако в этот раз недоступной оказалась Инга. Телефон заходился трелью в ее руках, но она была вынуждена сбросить звонок: в дверях ординаторской возник Мирошниченко. Глаза его выражали ужас, он тяжело дышал, словно пробежал стометровку.
— Инга… Юрьевна! — просвистел он.
— В чем дело?
Инга отложила замолкший телефон в сторону и поднялась со своего места.
— Там… там… — лаборант показал большим пальцем себе за плечо, — там пациент.
— Какой пациент? — Инга напряглась и шагнула навстречу Дмитрию. — Что еще стряслось? Объясни толком, не мямли!
— Новый пациент, — сглотнув, выдавил Мирошниченко, — явился без записи, желает побеседовать со специалистом-сомнологом.
— Ну?
— Говорит… говорит, кошмары замучили. Полоски!
Инге показалось, что пол уплыл из-под ног. Ее качнуло, но мгновение спустя она восстановила равновесие. Подошла вплотную к лаборанту и жестко отчеканила:
— Проводи пациента в комнату психолога, дай стакан воды и скажи, что я буду через минуту.
— Да, да. Понял.
Лаборант, нервно кивая, умчался прочь, позабыв закрыть за собой дверь.
Инга сложила в одну стопку блокнот с ручкой и свой телефон. Ее била дрожь от охватившего волнения, но она взяла себя в руки и твердым шагом вышла из ординаторской.
Комната психолога располагалась на последнем этаже здания и представляла собой тихое, уютное помещение с плотными голубыми гардинами и стенами, выкрашенными в пастельно-бирюзовый цвет. Кроме трех небольших кресел и низенького журнального столика в комнате имелся лишь книжный шкаф; в обе стороны от него по стенам тянулись полочки с расставленными на них цветочными горшками, в которых щетинились острыми иглами кактусы разных форм и размеров. Традиционная кушетка психоаналитика отсутствовала: в этом институте психоанализ не практиковали.
Когда Инга вошла в комнату, пациент уже сидел в одном из кресел. Это был полный мужчина средних лет с большой залысиной на круглой, как футбольный мяч, голове. Одетый в черную кожаную куртку с заклепками на рукавах, камуфлированные брюки с огромным карманами у колен и сапоги с металлическими вставками, он сошел бы за рокера или гота, если бы не габариты. Пузатых рокеров с тройным подбородком Инга видела только в плохих комедиях. На столике перед ним стоял в гордом одиночестве початый стакан с водой.
— Добрый день! Я — доктор Инга Вяземская, — представилась Инга. Она попыталась вложить в голос максимум бодрости и оптимизма, хотя это совершенно не соответствовало ее нынешнему настроению.
Мужчина с усилием приподнялся в кресле и потряс протянутую руку. Рукопожатие оказалось вялым и липким, Инга с трудом подавила желание протереть свою ладонь носовым платком.
— Меня зовут Валентин Шипулин, — представился пациент фальцетом, который резко контрастировал с его грузной внешностью. — Простите, я без записи, но мне сказали, что так можно.
— Совершенно верно, — подтвердила Инга и заглянула в регистрационный листок, который получила из администраторской по пути на встречу. — Тридцать три года, врач-ветеринар, жалуетесь на кошмары.
— Все так, — кивнул он, и пухлые щеки колыхнулись, — мне посоветовали обратиться именно к вам, сказали, вы — лучшая в Петербурге.
Инга зарделась и улыбнулась.
— Насчет лучшей не знаю, но пока никто не жаловался, — сказала она скромно и приготовила блокнот и ручку. — Расскажите подробнее, что за кошмары, как часто снятся и как давно начались?
Шипулин заерзал в кресле, взгляд сделался затравленным, бегающим. Инга заметила, что руки его дрожат, на лбу и лысине выступила испарина. Он вздохнул, пытаясь совладать с собой, заговорил:
— Уже дня три, как… страшно, очень страшно, ничего подобного не испытывал. И не кончается, не кончается!
Инга нахмурилась, и пациент сообразил, что его сбивчивый, невнятный рассказ вряд ли поможет врачу. Кашлянул, заговорил спокойнее:
— Все началось три дня назад или, вернее, три ночи назад. Мне приснилось сиреневое облако. Просто облако, но оно по какой-то необъяснимой причине вызвало во мне дикий, просто неописуемый ужас. Я закричал. Долго кричал, но проснуться не мог. Моя мама… да, знаете ли, я живу с мамой, у нас «трешка» на Бабушкина, но это неважно…
Надо же, почти соседи, промелькнуло у Инги. Хотя она и не могла припомнить, что видела этого грузного мужчину раньше, лицо его, да и весь внешний вид казались смутно знакомыми. Может, пересекались случайно, раз жили на одной улице, но, давно примелькавшись, Шипулин взгляда не цеплял, а обыкновения присматриваться к соседям у Инги не имелось: прожив одиннадцать лет в Швеции, где разобщенность и замкнутость — норма, Инга привыкла соседей не замечать.
— …Мама пыталась меня разбудить, — продолжал рассказ Валентин, — но говорит, это было невозможно. Она звала меня, трясла, но я спал как убитый, однако при этом орал как резанный. Все из-за этого проклятого облака.
— Облака? — удивилась Инга. — Разве вы не сообщили совсем недавно моему коллеге про некие полоски?
— Да-да, все верно, — закивал он, — но вначале было облако. В следующую ночь оно преобразилось в три линии того же цвета. Сиреневые, значит. Они выстроились в фигуру… мм… как бы объяснить…
— Нарисуйте, — предложила Инга, протягивая Шипулину ручку и листок из блокнота.
Лицо его исказилось в ужасе, подбородок мелко задрожал. Он с опаской посмотрел на ручку и лист бумаги, как будто она протянула ему гранату с выдернутой чекой, помотал головой.
— Нет, нет, — пролепетал он, — не смогу. Верите? Не смогу, страшно до жути ту фигуру даже вспоминать, а рисовать… нет, и не просите.
— Хорошо, — Инга смяла листок, бросила в корзину для мусора, — просто опишите.
Мужчина кашлянул, потянулся к стакану, но в последний момент отдернул руку, будто решил, что вода отравлена.
— Три скрещенные посередине линии, — выдавил он наконец, — похоже… похоже на… мм…
— На букву «Ж»? — подсказала Инга.
— Точно! А откуда вы… ладно, не важно. Да, почти как буква «Ж» — одна линия стоит вертикально, две другие диагонально. Все три пересекаются в одной точке.
Шипулин задумался, затем достал носовой платок, протер взмокший лоб. Инга тоже молчала, ждала. Через несколько минут спросила:
— Что-то еще?
— Да, вот вспомнил: на вершине вертикальной линии — некое утолщение, или круг. Или шар, не уверен… но знаете, доктор, вся эта фигура вызывает у меня такой ужас, какого я никогда в своей жизни не испытывал. И еще каким-то образом во сне я понимаю, что источник моего страха — не сама фигура, не только линии или полоски, а именно то утолщение на вершине серединной линии. Оттуда исходит нечто, что делает сам знак воплощением чистого ужаса, который пробирает меня до мозга костей во сне. И даже наяву! Не знаю, что со мной, не знаю… умоляю, помогите, доктор!
— Постарайтесь успокоиться, — сказала Инга, делая записи в блокноте. — Я распоряжусь, и вы получите подходящее седативное средство. Позже, после встречи с нашим психологом, вам, скорее всего, пропишут антидепрессанты. Но прежде — ответьте еще на несколько вопросов.
— Да-да, конечно.
— Этот знак — скрещенные фиолетовые полоски — вам что-то напоминает?
Мужчина пожал покатыми плечами, взглянул растерянно и удивленно.
— Да что вы! Нет!
— Возможно, вызывает некие ассоциации, давние воспоминания? Что-то из детства?
— Ни малейших. Единственное, о чем я задумываюсь в момент пробуждения, это о своем страстном желании повеситься, чтобы никогда больше этого ужаса не испытывать.
— Вы совершали попытки суицида когда-либо в своей жизни?
— Нет, бог миловал. Причин для этого до сих пор не возникало.
— Вы принимаете или принимали когда-либо в прошлом наркотики?
— Бывало, в юности травку покуривал, — смущенно ответил он и тут же виновато добавил: — Пару-тройку раз, не больше.
— Злоупотребляете спиртным?
— Не пью вообще, принципиально, — твердо заявил он.
Инга одобрительно улыбнулась, сделала пометку в блокноте.
— Психологические травмы? — продолжала она опрос.
— Жена ушла два года назад, но не сказал бы, что это была такая уж травма, — в голосе Шипулина прозвучала ирония. Он закатил глаза к потолку, пытаясь припомнить все травматичные события свой жизни. Назвал еще несколько незначительных эпизодов из прошлого, но Инга не стала их даже записывать: ничего из этого не могло спровоцировать реакцию в виде подобных кошмаров. Она напрягла память, вспомнила детали истории Буковского — совершенно никакого сходства.
— Проблемы с сердцем? — спросила Инга.
— Никогда не жаловался.
— Прекрасно, — прокомментировала Инга, делая очередную пометку, и подытожила: — Ну что ж, думаю, пока достаточно. Я предлагаю провести полномасштабное обследование вашего сна начиная прямо с сегодняшнего вечера. Этот процесс называется…
— Я не буду больше спать, — отрезал Шипулин, и на его полном, круглом лице отразились отчаяние и испуг. — Не стану!
— Но вы не сможете не спать, — осторожно возразила Инга.
— Смогу! Я принял модафинил.
— Валентин, — как можно мягче сказала она, — вы что, вечно собираетесь жить на модафиниле? Скоро его действие закончится, а станете принимать регулярно — умрете рано или поздно от передоза и истощения. Кроме того, хочу напомнить, что в России он запрещен как наркотический и психотропный препарат, так что будьте поосторожнее с ним.
— Я-не-мо-гу! — произнес он по слогам, глаза его заблестели, губы задрожали. — Вы просто не понимаете, этого не передать словами…
— Я дам вам эффективное снотворное, — спокойным доверительным тоном сообщила Инга, — оно подавляет фазу быстрого сна, вы не будете видеть снов вообще никаких. Пока спите, мы проведем обследование различных параметров вашего организма и прежде всего — мозга в фазе медленного сна.
Шипулин задумался.
— В конце концов, вы пришли к нам за помощью, — продолжала она, — а прежде чем лечить, мы должны разобраться в проблеме. Модафинил вас не спасет.
Мужчина хранил молчание, судорожно сцепив пальцы на животе. Наконец вздохнул, пробормотал:
— Ладно, попробуем. Но обещайте, что сразу меня разбудите, если вдруг я… хм… мама-то моя пыталась, но безуспешно.
Инга вспомнила, что у Буковского сердце тоже было в полном порядке, но чем это закончилось? Она вздрогнула, по спине пробежали мурашки, а в душе стало тревожно. Нахлынули сомнения: правильно ли она поступает, склоняя Шипулина к полисомнографии с применением снотворного? Если нет, то какие имеются альтернативы? Никаких — в эту ночь или в следующую он умрет, покончив с собой, если раньше сердце не откажет. Необходимо рискнуть, чтобы добиться хоть какого-то результата. А если вспышка аутоагрессии, как у Буковского? Здесь, под наблюдением нескольких человек (а она оставит на дежурство всю лабораторию в полном составе!), он будет в большей безопасности, чем дома с престарелой мамой.
— Валентин, мы сделаем все, что в наших силах, чтобы помочь вам, — нейтрально ответила Инга, — мы не можем что-либо гарантировать, поскольку случай у вас необычный, но обещаю — приложим все силы.
— Договорились, — поникшим голосом произнес пациент.
— Замечательно! Тогда прямо сейчас спуститесь, пожалуйста, в администраторскую и заполните все необходимые бумаги, а вечером к десяти часам ждем вас в лаборатории. Захватите с собой личные вещи и предметы гигиены — у нас вам придется провести несколько суток.
Инга поднялась, Валентин встал навстречу.
— Всего доброго! — сказала она.
— И вам, — хмуро ответил он, сделал шаг к двери и замер. Затем обернулся к врачу, собираясь что-то сказать, но в последний момент передумал, устало махнул рукой и, не говоря ни слова, покинул комнату.
Сразу после ухода пациента Инга вернулась в ординаторскую и проинформировала сотрудников о предстоящем сеансе полисомнографии и о своем решении привлечь всю группу к наблюдению. Веньяминов с тяжким вздохом схватился за бороду, Малинина недовольно хмыкнула, а Мирошниченко вдруг заулыбался шире обычного. Инга строго взглянула на него, даже принюхалась, не несет ли спиртом.
— Не вижу повода для веселья, — резко бросила она, — случай — серьезней некуда, и мы обязаны проследить за тем, чтобы в этот раз конец сеанса не оказался столь же драматичным, как у Буковского.
— Да ради бога, — благодушно произнес лаборант, довольная ухмылка не сползала с его лица. — Всегда рад помочь науке!
— Ага, — ехидно встряла Малинина, — особенно когда альтернатива — отправиться на день рождения тещи.
Мирошниченко повернулся к посмеивающейся коллеге, собираясь отвесить какую-нибудь колкость, но Инга была не в настроении выслушивать их пикировку и громко объявила:
— Дима, подготовь седьмую палату. Начинаем в десять. Алена, — она обернулась к медсестре, которая с явной неохотой отлепила взгляд от зеркальца и замерла с помадой в руках, — на тебе как обычно — наблюдение и учет. Будешь на прямой связи со мной в течение всего процесса.
Девушка лишь молча кивнула и вернулась к прежнему занятию.
— А вы, Виктор Андреевич, подключите планшет к системе, чтобы отслеживать показания приборов в реальном времени. Мы с вами будем дежурить у дверей палаты. Туда же пригоним наших охранников.
— А их-то зачем? — удивилась Малинина.
Инга прошла к своему столу и достала из рюкзака сигареты с зажигалкой. Пощупала карман халата, убедилась, что телефон при ней.
— Не знаю, — задумчиво ответила она, направляясь к двери, — но мне почему-то кажется, нам их помощь пригодится.
Инга спустилась во внутренний дворик института и вышла на свежий воздух. Погода стояла теплая, безветренная, хоть солнце и пряталось за толстым покрывалом сизых туч. Тело требовало никотина, да и товарищ следователь заждался, поди. Подходящий момент для короткой паузы. Закурив, она достала телефон и набрала Рогову.
Алексей ответил почти сразу, словно дежурил с телефоном в руке в ожидании звонка.
— Слушаю, Инга! — донесся с того конца знакомый баритон. Прозвучало несколько нетерпеливо, словно в упрек ей, что не перезвонила раньше.
— Добрый день! — сказала она и сразу перешла к делу: — У меня есть любопытная информация по вопросу, который мы обсуждали.
— У меня тоже, — многозначительно сообщил Рогов, — но сперва слово вам.
Инга вкратце поведала о случае с тещей Евгения и на резонный вопрос, была ли та знакома с Буковским, ответила твердое «нет». Но тут же признала, что абсолютно этого исключать нельзя. Голос сыщика стал напряженным и взволнованным, даже чуть резковатым, флегматичные нотки пропали, пока расспрашивал о деталях. А когда она рассказала о встрече с пациентом Шипулиным и о том, что сегодня вечером предстоит сеанс полисомнографии, Рогов долго молчал, после чего озадаченно протянул:
— Так-так-та-ак…
Повисла тишина. Инга нетерпеливо выхаживала по дворику и, прижав телефон плечом к уху, вытряхивала из пачки новую сигарету. Наконец собеседник вздохнул и заговорил:
— Пусть это останется между нами, но, думаю, вам будет интересно узнать, что примерно за неделю до смерти Буковского имело место еще одно происшествие. Сходное по характеру. Сегодня утром приятель из райотдела рассказал.
Инга замерла на месте, рука с сигаретой застыла у самых губ.
— Что за происшествие?
— Самоубийство при схожих обстоятельствах, — тяжело проронил Рогов. После паузы продолжил: — Девушка, двадцать два года, из Манушкино. Судя по материалам дела, психически уравновешенная, студентка медицинского, из довольно обеспеченной семьи. Близкие сообщили, что она пару дней до смерти, а точнее, ночей, мучилась кошмарами. Раньше с ней такого не случалось, а тут две ночи подряд и на третью…
— Что? — почти выкрикнула Инга.
— Во сне под руку случайно попались ножницы, лежавшие на столике у кровати. Разорванное горло, раскромсанное лицо, выскребенные глаза — словом, жуть.
— Господи! А родители? Что же они-то…
— В тот вечер их не было дома. Отдыхали у друзей.
Инга наконец закурила, глубоко затянулась. Приметила, что во дворик спустился Мотыгин, также беседуя по телефону. Он неодобрительно зыркнул на нее, видимо, счел, что ее отсутствие затянулось, но ничего не сказал и принялся прогуливаться в сторонке.
— А что… — начала Инга, но поперхнулась дымом и разразилась долгим судорожным кашлем. Когда пришла в себя, закончила: — Что ей снилось?
— Вам бы курить поменьше, Инга, — участливо посоветовал Рогов без тени укоризны в голосе. — В материалах об этом ни слова, но, похоже, никто просто не подумал поинтересоваться такими деталями.
— Я почти уверена, что…
— Я тоже. Собираюсь завтра с утра побеседовать с ее отцом, чтобы убедиться.
— Боже, что же творится!
— Разберемся, — твердо пообещал Рогов.
— Алексей, извините, но мне пора, а то начальство сверкает очами тут неподалеку.
— Разумеется. — И после короткой паузы: — Могли бы мы завтра увидеться?
«С огромным удовольствием!» — чуть было не выпалила она, но прикусила язык и вместо этого чинно и слегка надменно проговорила:
— Если позволят обстоятельства, почему бы и нет.
Инга попрощалась и спрятала телефон в карман. Затушив окурок о стенку мусорки, зашагала к прозрачным дверям, чувствуя на себе хмурый взгляд директора.
В начале одиннадцатого явился Шипулин — вялый, понурый и позевывающий. Очевидно, действие модафинила закончилось, и усталость взяла свое. Он стоял посреди палаты с небольшой спортивной сумкой в руках, безучастно взирая на медсестру и лаборанта; те готовили гарнитуру ЭЭГ и проверяли сигнал с камеры, прикрепленной под самым потолком. Когда все было готово, Инга выдала пациенту таблетку сильного снотворного.
— Это — этаминал-натрия, — объяснила она, заметив неуверенность в его глазах, — из семейства барбитуратов. Подавляет фазу быстрого сна, начинает действовать в течение получаса, побочных эффектов почти не производит.
Шипулин вгляделся в лекарство, словно пытался по внешнему виду определить его химическую формулу, а потом безразлично пожал плечами и закинул таблетку в рот. Малинина подала стакан воды, он молча принял его и залпом осушил.
— Будьте добры, раздевайтесь и ложитесь, — мягко велела Инга.
Пациент послушно выполнил все, что ему сказали, улегся и заерзал, устраиваясь поудобнее. Кровать еще днем прикатили из психиатрического отделения, и выглядела она необычно: на невысоких бортах, обитых изнутри серым поролоном, имелись скобы, к которым крепились широкие кожаные ремни с петлями. Шипулин опасливо покосился на них.
— Это для вашей же безопасности, — успокоила его Инга и кивнула Мирошниченко, который затянул петли вокруг запястий и лодыжек пациента и установил фиксаторы.
Полностью обездвиженный, Шипулин жалобно посмотрел на Ингу, тихо пролепетал:
— Только разбудите, если что…
Инга сжала челюсти, на острых скулах заиграли желваки.
— Обязательно, — сглотнув, выдавила она.
Мирошниченко надел на голову Шипулина сетку с тридцатью двумя электродами, а считывающую гарнитуру прикрепил к его подбородку и широкой волосатой груди. Лоб пациента поблескивал испариной, подбородок мелко подрагивал, взгляд обреченно уставился в потолок. Через несколько минут светлые глаза начали закатываться, веки опускались все быстрее, а поднимались все медленнее и вскоре не поднялись вовсе.
— По местам, — тихо скомандовала Инга и направилась к двери.
Первые полчаса прошли тихо, спокойно и без эксцессов. Инга и Веньяминов сидели на стульях, выставленных в ряд напротив входа в палату. Неподалеку развалились два охранника и вполголоса обменивались грубоватыми замечаниями о вчерашнем футбольном матче. Инга строчила извинительную эсэмэску сыну, то и дело поглядывая в планшет, который лохматый сомнолог держал на коленях — гипнограмма не давала ни малейшего повода для беспокойства. Все указывало на то, что пациент находится в состоянии медленного сна, дыхательный ритм и пульс в норме, а уровень кислородного насыщения крови не превышает обычных для этой фазы сна показателей. Инга предположила, что в том вполне могла быть заслуга барбитуратов. Если это так, то возникала перспектива использовать их для временного облегчения при кошмарах подобного рода. Однако к пониманию страшного феномена они ни на йоту не приближали.
— Я отойду на минуточку? — пробурчал Веньяминов.
Инга молча кивнула и взяла планшет в руки. Бесконечные линии четырех ритмов головного мозга тянулись безмятежной чередой невысоких пиков и неглубоких впадин, количественные показатели замеров колебались, но оставались в привычном для нормального сна диапазоне.
— Инга Юрьевна, — заговорил один из охранников, — может, мы пройдемся вокруг здания, подежурим на воздухе? Курить охота…
— Курить вредно, — бросила она в ответ, не отрывая глаз от экрана планшета.
— А в туалет-то отпустите?
— В туалет — пожалуйста, но бегом и по очереди.
— А мы до утра здесь пробудем? — заскулил второй.
— Ребята, — Инга строго зыркнула на двоих молодцев, — погоняйте-ка танчики на телефонах, если нечем заняться, или в ладушки сыграйте…
Из-за двери напротив раздался леденящий душу вой. Один из охранников вздрогнул и изменился в лице, другой выронил телефон. Инга подскочила и вперила взгляд в планшет — линии ритмов, еще несколько мгновений назад не предвещавшие ничего плохого, теперь вздымались и опускались почти вертикально, накладываясь друг на друга и уходя за края экрана. Картина в одночасье переменилась, теперь таблица с данными демонстрировала невероятные значения, недвусмысленно сигнализируя о том, что фаза медленного сна неожиданно сменилась фазой быстрого. Словно и не было никаких барбитуратов.
Вой зазвучал вновь — стремительно взлетел с низких октав на высокие, истончаясь пронзительным визгом. Инга шагнула к двери, взялась за ручку. Рядом встали побледневшие охранники. Она оглянулась — по коридору несся, на бегу застегивая ширинку, Веньяминов. На планшете заиграл скайп, звонили из операторской. Инга приняла вызов, в окошке возникло искаженное ужасом лицо Малининой.
— Инга Юрьевна! — вскричала она. — Вы это видите?!
— Вижу, — сглотнув, ответила Инга, затем распахнула дверь и включила в палате свет.
Шипулин встретил ворвавшихся в палату людей очередным нечеловеческим завыванием. Он лежал, дергал руками и ногами, пытаясь вырваться из кожаных оков, и с каждым рывком кровать подпрыгивала и угрожающе скрежетала. Голова его тряслась, словно под высоковольтным разрядом, и разбрызгивала бисеринки крови, которая текла по губам: очевидно, прикусил (если не откусил) язык. Сетка с электродами и гарнитура чудом держались на месте, кисти рук и ступни посинели, пережатые на запястьях и лодыжках ремнями.
Инга бросила короткий взгляд на экран, не поверила: сердце пациента колотилось, как пулеметный боек, давление подскочило до небес, пульс показывал невозможные значения. Было ясно: еще несколько секунд, и организм не выдержит перегрузки. Либо сердце, либо сосуды в мозгу, либо что-то еще.
— Вы двое, — крикнула она охранникам, — фиксируйте его руку.
Один из парней схватил Шипулина за предплечье и прижал к постели, другой взялся за плечо. Правая рука замерла, но было видно, что охранникам это стоит немалых усилий.
— Виктор Андреевич, укол!
Растерявшийся было Веньяминов спохватился, достал из кармана ампулу пропофола и одноразовый шприц. Шипулин взревел, заметался еще сильнее, его мокрая от пота рука выскользнула из цепкой хватки охранника, задергалась, насколько позволяли ремни. Парень выругался, прижал ее вновь, чуть ли не навалившись всем телом.
— Готов, — перекрикивая жуткие вопли, отозвался Веньяминов. В его руках подрагивал наполненный шприц, тонкая игла целилась в потолок.
— Погодите! — крикнула Инга и шагнула к самой кровати. Она решила сделать последнюю попытку разбудить пациента, прежде чем вводить мощный препарат: пропофол вызывает полное отключение сознания, как при индукции общей анестезии. Принялась хлестать Шипулина по щекам, кричать в самое ухо, чтобы проснулся, но тот игнорировал все вокруг, полностью поглощенный терзавшим его кошмаром. Глазные яблоки метались под сомкнутыми веками, похожие на юрких червяков, исступленно ищущих выход наружу.
— Колите! — сдалась она наконец.
Веньяминов взял поудобнее шприц с молочно-белой жидкостью и неуверенно шагнул к ревущему и завывающему мужчине. Бросил короткий испуганный взгляд на завлаба, в глазах застыли сомнение и страх. Оба сознавали риск: пропофол, вколотый после приема этаминала-натрия, делал перспективу Шипулина пережить эту ночь довольно призрачной. Майкл Джексон, к примеру, после этого препарата так и не проснулся. Но какова альтернатива? Инга сверилась с планшетом — показатели пульса и давления демонстрировали совершенно нереальные значения. Счет шел на секунды.
— Давайте же! — закричала она, и Веньяминов встал у края вздрагивающей кровати. Вены в изгибе локтя, да и по всей руке пациента, вздулись, будто стремились облегчить врачу выбор подходящего места для укола.
Неожиданная тишина накрыла палату плотным саваном. Движения пациента замедлились, рывки и толчки прекратились. Инга взглянула на экран и придержала Веньяминова; тот застыл со шприцем в руках — на бородатом лице отразились замешательство и непонимание. Линии ритмов выравнивались на глазах, давление и пульс стремительно падали, возвращаясь в норму. В волнении Инга сжала кулак, внимательно наблюдая за показаниями датчиков и изумляясь тому, что видела. В течение нескольких секунд фаза быстрого сна сменилась медленной. Об этом говорили и данные гипнограммы, и поведение Шипулина: теперь он похрапывал и посвистывал, но дышал размеренно, неглубоко. Охранники удивленно переглянулись, отпустили его руку и попятились от кровати, словно на ней лежал не человек, а бомба с активированным детонатором.
Валентин мирно спал.
— Что у вас там? — послышался искаженный динамиком голос Малининой.
Инга встряхнула головой, кашлянула и негромко ответила:
— У нас порядок: пациент в дельта-сне, колебания два герца.
— Похоже на четвертую стадию, — добавил Веньяминов, заглядывая в планшет.
Послышался стон, Шипулин заворочался. Инга мгновенно обернулась к нему, подошла вплотную. Он спал, склонив голову на бок.
— Может, разбудите? — предложила медсестра по скайпу. — Пока следующая быстрая фаза не наступила.
— Так и собиралась, — буркнула Инга и требовательно потрясла пациента за плечо.
Шипулин изможденно замычал, пробормотал что-то невнятное, но хваткие клешни этаминала никак не желали разжиматься. Инга потрясла еще, громко позвала его по имени и велела проснуться. Наконец он медленно приоткрыл мутные глаза, бессмысленно уставился на врача, сонно хлопая слипшимися от пота ресницами.
— Валентин, как вы себя чувствуете? — Инга нависла над ним и оттянула пальцем его нижнюю губу. Зубы и десна были в крови.
Взгляд пациента сфокусировался на склонившейся над ним женщине и приобрел осмысленность. По лицу пробежала тень, оно скривилось в гримасе боли и отчаяния, из глаз покатились слезы. Шипулин зарыдал, мотая головой из стороны в сторону.
— Не могу-у… больше не могу-у, — заревел он, шепелявя. Язык все-таки оказался поврежден.
— Что вам снилось? — встрял Веньяминов, и пациент вместо ответа зажмурился, затрясся, складки жира на животе заходили ходуном.
Инга одернула бородатого сомнолога, тот нахмурился и отступил в сторону, а она мягко проговорила:
— Успокойтесь, Валентин, расскажете позже. Сейчас выпейте воды.
Пациент сделал усилие и кое-как взял себя в руки.
— Пожалуйста, — прохрипел он, — развяжите… больно…
Инга кивнула охранникам, те торопливо освободили его от кожаных оков, а Веньяминов снял электроды с гарнитурой. Разминая растертые в кровь запястья, Шипулин сел на кровати, а затем, пошатываясь, поднялся на ноги. Лоснящийся от пота живот колыхнулся, прикрыл плотным валиком верхнюю часть клетчатых семейников. Он принял стакан воды и, утолив жажду, прошлепал босыми ступнями к умывальнику в дальнем углу палаты.
Врачи и охранники молча наблюдали, как Шипулин, наклонившись над раковиной, смывал с рук кровь, плескал холодной водой себе в лицо и обтирал щеки и шею. Затем он выпрямился, взглянул в темное окно, в котором отражались палата и он сам, обернулся и уперся тоскливыми глазами в маленькую, хрупкую женщину.
— Оно улыбалось… — проговорил Шипулин. Лицо его дернулось, словно от пощечины.
Инга напряглась, сделала шаг вперед.
— То есть? — не поняла она.
Валентин промолчал, снова бросил взгляд в окно.
— Улыбалось… — неуверенно повторил он через минуту и потрясенно покачал головой.
— Что? Что улыбалось?!
Вместо ответа Шипулин с несвойственной габаритам резвостью рванулся к окну и прыгнул головой вперед, будто нырнул с вышки в бассейн. Грохот бьющегося стекла взорвал тишину; через несколько секунд послышался гулкий шлепок, а за ним — разноголосый перезвон падающих осколков.
Пронизывающий северный ветер отчаянно терзал кроны озолотившихся берез, собирая облетевшей листвой свою законную дань. Низкое небо хмурилось и грозило разразиться ливнем, заставляя суетящихся на земле людей томиться тягостным ожиданием шторма. Парк Сосновка в этот предзакатный час обезлюдел, покинутый и заброшенный, отданный на поругание непогоде. По пустынным аллеям неторопливо прогуливались рослый темноволосый мужчина и невысокая худощавая женщина. Шли неспешным размеренным шагом, будто над ними светило ласковое солнце, а не бушевал холодный осенний ветер.
— Что теперь? — подытожил услышанный рассказ Евгений.
Инга дернула узкими плечами.
— Посмотрим, — неопределенно ответила она, зевая на ходу; бессонная ночь давала о себе знать, — но на сегодня точно известно одно: я временно отстранена от должности.
Мужчина недовольно хмыкнул, покачал головой.
— То есть это все твоя вина? Так выходит?
— Что-то вроде того, — Инга саркастически усмехнулась. — Такая трагедия и без виноватых? Так не бывает, только не у нас.
Она помолчала, морщась на ветру. Потом добавила:
— Хотя Мотыгина я понимаю — два похожих происшествия чуть ли не подряд, и оба в лаборатории, за которую отвечаю я.
— Происшествия связаны с нарушениями сна, которыми ты и занимаешься, — не удивительно, что ты причастна. Но это не означает, что ты виновна.
— У руководства иная логика.
— Логикой подобный ход мыслей назвать трудно.
— Это еще не все, — Инга взглянула на приятеля снизу вверх, невесело усмехаясь, — меня вызвали на допрос в ФСБ, в понедельник с утра.
— При чем здесь?..
— А ты что думал! Всё! Как сказал Мотыгин, шутки кончились. Дело передали им, полиция больше этим не занимается. Читал новости сегодня утром?
— Ты знаешь, как я отношусь к новостям.
— Ну да, — покивала Инга и мягко улыбнулась, — затворник и мечтатель.
Он вернул улыбку, спросил:
— Так что в новостях-то?
— Да так, ничего такого, чего бы мы не знали. Дело не в содержании, а в самом факте: информация просочилась, по всему медийному пространству поползли слухи. Час назад мне звонил Дима, лаборант, сообщил: приезжали репортеры, задавали вопросы, искали меня, желали взять интервью.
— У тебя появился шанс стать звездой телеэфира.
— Угу, представляю заголовки завтрашних газет: «В Санкт-Петербурге орудует сомнолог-убийца!».
Евгений рассмеялся, приобнял женщину за плечи, та охотно прижалась к его теплому, уютному боку. В плотном вязаном свитере под кожаной курткой, он источал жар, неподвластный северному ветру. Инга, как всегда, оделась не по погоде — рубашка навыпуск, накинутая на футболку, грела вяло и неохотно, даже застегнутая под самое горло. А ветер крепчал.
— Что твой следователь-то? — полюбопытствовал Евгений. — Как комментирует передачу дела бойцам невидимого фронта?
Мой? Ага, как же! Чей-то, но не мой…
— Рогов? — невинно переспросила Инга. — Опять пропал, ни слуху ни духу. Это с ним я должна была сейчас гулять по парку…
— Прости, что нарушил твои планы, — виновато сказал Евгений.
— Не говори чепухи, планы нарушились сами. С Роговым мы еще вчера договорились о встрече, а сегодня он на звонки не отвечает весь день. Он собирался поговорить с родителями самой первой из известных жертв этих… мм…
— Полосок?
— Их самых.
По лицу хлестнули холодные капли. Дождь начинался неспешно, но набирал силу уверенно, с каждой минутой превращаясь в ливень. К счастью, к этому времени Инга и Евгений оказались поблизости от выхода из парка. Пригнувшись, словно под обстрелом, они побежали в сторону стоянки, где свою хозяйку дожидалась голубая тойота. В машину ввались мокрые, продрогшие и запыхавшиеся. Инга тотчас завела двигатель, и скоро в салоне потеплело.
— Подкинешь до дома? — попросил Евгений.
— Не вопрос.
Инга вырулила с парковки и свернула на Светлановский проспект, погнала сквозь ливень на северо-восток.
— Жень, есть идеи? — задумчиво осведомилась она, не отрывая глаз от дороги. — Что это за хрень творится?
Мужчина пожал широкими плечами, ответил неуверенно:
— Много размышлял об этом… реалистичных предположений нет. Все, что приходит в голову, похоже на голливудский бред: или эпидемия некоего нового вируса, или изощренный теракт, или кто-то испытывает на людях пресловутое психотронное оружие, о котором столько говорят, но которое никто никогда не видел. Не удивительно, что ФСБ взялась за это дело.
Инга покачала головой, взгляд сделался встревоженным, напряженным.
— Возможно, — проговорила она, — хотя мне кажется, здесь что-то другое.
Он вопросительно уставился на нее.
— Что-то другое… — рассеянно повторила она. — Я не чувствую чьего-то злого умысла, похоже скорее на некий необъяснимый феномен человеческого сознания. Определенно, это нечто такое, что необходимо глубже исследовать всеми доступными средствами.
— Придется ждать следующего пациента, — невесело усмехнулся Евгений.
— Отчего-то у меня предчувствие, что через три дня объявится новый несчастный.
Путь от парковки до входа в подъезд вымочил Ингу до нитки. Заперев за собой дверь квартиры, она выскользнула из туфель и направилась прямиком в ванную, оставляя за собой следы промокшими подошвами ног. Жося настороженно принюхивалась к ворвавшимся в прихожую запахам и провожала сочувственным взглядом хозяйку.
Простояв под горячим душем четверть часа, Инга — красная, распаренная и укутанная в велюровый банный халат — заварила себе чашку крепкого зеленого чая и уселась в кресло перед компьютером. Оставшийся до скайп-свидания с сыном час она, попыхивая сигаретой, провела в интернете, просматривая ссылку за ссылкой в поисках какой-либо информации, которая хоть как-то могла бы пролить свет на новый сомнологический феномен — настолько же странный, насколько и страшный. Всезнающий гугл, однако, оказался бессилен даже намекнуть на возможное объяснение, не то что дать исчерпывающий ответ.
Любопытно было прочесть коротенькие новостные заметки в нескольких крупных интернет-изданиях. Статьи повествовали о двух загадочных случаях самоубийств в Петербургском институте психиатрии и неврологии и излагали ход событий достаточно корректно, обходясь без бульварного накручивания страстей и излишнего драматизма. Другая статья, на которую Инга наткнулась совершенно случайно на блоге одного малоизвестного журналиста, оказалась, как ни странно, содержательней предыдущих и вкратце рассказала о трех известных на сегодня случаях самоубийств, совершенных вследствие приснившихся кошмаров. Понятное дело, о происшествии с Ириной Владимировной журналист знать не мог: официальная причина ее смерти — инфаркт и кровоизлияние в мозг. Повествуя о необычных случаях суицида, журналист упомянул студентку из Манушкино и двух Ингиных пациентов, а также сослался на слухи из «надежных источников» о том, что все три жертвы накануне смерти видели во сне некий зловещий знак. Почему журналист счел его зловещим, не объяснялось. Не обнаружив для себя ничего нового, Инга собралась было закрыть страницу, но взгляд в последнее мгновение упал на комментарии читателей, среди которых одно сразу бросилось в глаза. Некий посетитель блога под ником Юрасик прокомментировал статью так: «Похоже на массовое памешательство! этот знак теперь всем падряд сница, мой дедуля царство ему нибесное тоже видел знак из пурпурных полосок и умер от серца…»
Дыхание перехватило, в висках застучало. Вот так! Еще один! Она обшарила весь Рунет в поисках прочих сообщений от Юрасика, но нашла только пару его матюгов в отзывах об одном из последних российских триллеров. Единственное, что удалось выяснить об этом пользователе, — он проживает в Санкт-Петербурге и комментарий в блоге запостил несколько часов назад. Когда именно с его дедом произошла трагедия, оставалось только гадать.
Дальнейшие поиски прервал скайп-звонок. Инга улыбнулась, приняла вызов.
— Привет, мам! — мальчик казался хмурым, смотрел, как всегда, в сторону, но сидел, повернувшись чуть боком.
— Здравствуй, сынок! — Инга наклонилась к экрану, вглядываясь в изображение. — Как ты?
— Все очень хорошо.
— Правда?
— Правда…
Алекс с видимым усилием посмотрел прямо в объектив камеры и задержал взгляд на пару мгновений, но сразу же отвернулся.
— Может, расскажешь?
— О чем?
— О том, что у тебя на левой щеке.
Мальчик коснулся ссадины на скуле, поморщился.
— Случайно получилось, — виновато произнес он.
— Так, — подбодрила Инга, — а подробнее?
Алекс завис и молчал почти минуту, неотрывно глядя куда-то в сторону. Потом тихо промолвил:
— Халед…
— Какой Халед? Тот, что из Ирака?
— Ага… обругал меня. Аутичным расистом. Я назвал его тупицей. Он меня ударил.
Вновь молчание.
— А ты? — Подлокотники кресла жалобно скрипнули под пальцами Инги. Она подсказала: — Пожаловался фрекен?
Мальчик помотал головой.
— Ударил. Тоже.
Инга с трудом удержала ругательство, вдохнула и выдохнула.
— Он опять, — продолжал рассказ Алекс, поглаживая разбитую скулу, — и я опять. Сильно. Много.
— О господи… Алекс, ну как же так!
Он дернул плечами, поник.
— И что потом?
— Скорая приехала. Потом полиция. Папа пришел в школу. Завтра пойдет снова.
Инга откинулась на спинку кресла, закрыла глаза. Внутри все сжалось, сердце застучало. Миг спустя она подняла веки, встретила пристальный взгляд синих как небо глаз, который тотчас уплыл в сторону.
— Прости, мам.
Инга снова прильнула к экрану, заговорила, но голос зазвучал резче, чем хотелось:
— Сынок, разве мы с папой не учили тебя, что драться нехорошо? Разве папа тебе не объяснял, что, если у тебя конфликты в школе, необходимо жаловаться учителям?
Он виновато покивал, но промолчал. Инга собралась попросить его позвать папу, чтобы обсудить ситуацию, но мальчик вдруг выпалил:
— Разве ты не говорила, что каждый человек должен уметь защищать себя?
Инга обомлела, растерялась, не зная, что ответить на фактически верное замечание. Да, говорила, и не раз. Саму такой растили родители, и, оглядываясь на свою жизнь, Инга признавала, что они в выборе нравственных ориентиров для своей дочери не ошиблись. Хоть и не все было гладко в ее отношениях с отцом и покойной матерью, за такое воспитание она не могла испытывать к ним никакого иного чувства, кроме благодарности.
Растя ребенка в Швеции, Инге вечно приходилось искать компромисс между тем, что считала правильным сама, и теми ценностями, которые считало правильными общество и, прежде всего, государственная система, поставившая во главу угла идеалы толерантности и политкорректности. Инга ничего не имела против этих практик, но считала, что они давно превратились из терпимости к иному образу жизни и из элементарного желания не обидеть в пропаганду двуличия и лицемерия. Искать компромисс и сохранять баланс — эти стремления определяли чуть ли не каждое слово или действие в процессе воспитания сына. Теперь же стало очевидно, что в этих поисках она потерпела фиаско.
А еще ее учили, что близким лгать нехорошо.
— Ты прав, сынок, — собравшись с духом, ответила она, — если не было иного способа решить конфликт и защитить себя, то ты поступил правильно.
— Почему тогда плачешь, мам? — Алекс вперил испытующий взгляд в объектив, приблизил лицо.
Инга и не заметила, как уронила слезу. Хорошее качество видеосвязи бывало порой так не к месту.
— Прости, Алекс, просто мне…
— Стыдно? За меня стыдно?
— Что ты! В том, что ты сделал, нет ничего постыдного, ты же защищался…
— Дело не в этом. Не в том, что я сделал.
— А в чем же? — Инга непонимающе нахмурилась, быстрым движением смахнула слезы с ресниц.
Мальчик насупился, угрюмо молчал.
— Ты меня стыдишься, — произнес он наконец, и по тону было не понять, вопрос ли это.
— Алекс…
— Стыдишься, — повторил он, на этот раз увереннее. — Всегда стыдилась.
— Нет, что ты…
— Потому и уехала!
Скайп тренькнул и отключился. Инга осталась сидеть неподвижно, тупо уставившись в экран. Минуту спустя, сбросив оцепенение, медленно потянулась к сигаретам и зажигалке.
От Рогова не было вестей три дня. За это время Инга набрала его номер, наверное, раз пять или шесть. Не то чтобы ей не терпелось узнать содержание его разговора с родителями погибшей студентки: вне всяких сомнений, они расскажут о сиреневых полосках, если их дочь была откровенна, а если скрытничала — то ни о чем ином, кроме общего описания ее ночных страданий. Однако Алексей вел себя странно. Да, его отстранили от дела, но ведь он к нему проявлял искренний интерес — неужели теперь ему не хочется узнать, как прошел сеанс полисомнографии с Шипулиным? Конечно, подробности недавнего происшествия легко почерпнуть из новостей, но отказываться от возможности получить их из первых рук так на него не похоже.
За эти три дня Инге пришлось понервничать из-за неприятностей с сыном. Тему странных обвинений и недосказанности с его стороны она решила пока не поднимать, но сделала себе пометку поговорить с сыном по душам позже, когда улягутся страсти вокруг недавнего инцидента в школе.
Зато пообщалась со Стефаном и узнала, что у того состоялся разговор с директором школы, а затем с разгневанными родителями побитого одноклассника. Поскольку дело зарегистрировали в полиции, сигнал об инциденте поступил в социальную службу. В пятницу после обеда Стефану звонили из отдела опеки и попечительства муниципалитета Вермдё, в котором Алекс был зарегистрирован, и вызвали на собеседование на следующей неделе в связи с происшествием в школе. Инга предложила приехать и принять участие в беседе, благо она сейчас временно безработная и отпрашиваться не придется. Но купить билеты по приемлемой цене за такой короткий срок было практически невозможно, да и Стефан заявил, что держит ситуацию под контролем и в помощи не нуждается. Инга решила положиться на его слово, но строго наказала оставить сына дома на несколько дней, чтобы ребенок пришел в себя от потрясения. Стефан возражать не стал и пообещал взять в школе задания по всем предметам, чтобы занять Алекса на время его вынужденных каникул.
Субботний день Инга решила посвятить полноценной уборке, которой занималась гораздо реже, чем следовало. Вечером с удовольствием провела почти час в горячей ванне, отдыхая и расслабляясь, а когда вылезла, красная как вареный рак, натерлась кремами и решила лечь спать пораньше. Перевела телефон в беззвучный режим, выключила ночник и, закрыв глаза, принялась наблюдать, как сознание медленно покачивается, точно на волнах, и постепенно погружается в желанный мир забвения. Телефон вжикнул, но Инга последней частичкой угасающего сознания решила, что это пришла очередная реклама или уведомление — подождет до завтра, — и провалилась в долгожданный сон.
Пробудившись утром, Инга ощутила себя хорошо отдохнувшей. То ли сказалась горячая ванна накануне, то ли просто как следует выспалась. А может, причина и в том, и в другом. Надо больше отдыхать и чаще баловать себя, сделала она резонный вывод.
Откинув одеяло, Инга бодро вскочила, набросила халат и, захватив с прикроватного столика телефон, направилась в ванную. «Разбудила» экран и замерла на пороге спальни. Иконки в верхнем левом углу демонстрировали три непрочитанные эсэмэски и один пропущенный звонок — все от Рогова! Не веря своим глазам, она провела пальцем по экрану, открыла первое СМС-сообщение, которое содержало лишь одно написанное капслоком слово: «ПОМОГИ!!!!»
Сердце сорвалось и рухнуло в преисподнюю. Она сглотнула липкий комок, открыла второе сообщение, которое отстояло от первого лишь на три минуты: «Думал, справлюсь сам… не могу… помоги!!!»
Далее по времени следовал пропущенный звонок, а десять минут спустя — последняя эсэмэска с домашним адресом и с настойчивой просьбой приехать и помочь. Она была отправлена примерно в половину второго ночи.
— Твою ж дивизию… — потрясенно пробормотала Инга. Ее качнуло, она прислонилась к косяку двери.
Что это значит? Что может заставить опытного и самоуверенного следователя так отчаянно просить у нее помощи? В голову приходил лишь один ответ.
Инга набрала Рогова, но в этот раз не последовало даже гудков дозвона — мелодичный женский голос незамедлительно сообщил, что телефон абонента отключен или находится вне зоны доступа.
На мгновение Инга растерялась. Вопрос «что делать?» сиреной завыл у нее в голове, мешая сосредоточиться и спокойно подумать. Закурила. С первыми затяжками пришло очевидное решение: надо ехать. Она догадывалась, что происходит с Алексеем, и при этом понятия не имела, как сможет ему помочь. Но не приехать просто не могла.
Инга торопливо затушила недокуренную сигарету и бросилась в ванную. Быстрый душ, впопыхах проглоченный завтрак, и полчаса спустя она, кое-как одетая, заперла дверь квартиры и поскакала вниз по ступеням. На ходу мысленно извинилась перед Жосей, что забыла насыпать ей в миску еды.
Пункт назначения находился на одном из центральных проспектов Санкт-Петербурга. В это воскресное утро на дорогах было просторно, Инга без труда домчала до цели. Однако подъехать прямо к дому не вышло, пришлось припарковаться у обочины метров за триста: дальше, как она помнила, приткнуть машину будет просто некуда. Захлопнув дверцу и заперев замок, она заспешила вверх по проспекту, внимательно отслеживая таблички с номерами домов.
Небо отряхнулось от туч и теперь демонстрировало свою безукоризненную синеву. Осеннее, но все еще теплое солнце вырвалось на свободу и согревало продрогший от штормов северный город. Замечательная погода, однако, диссонировала с отвратительным настроением. Сердце колотилось, а внутри все сжималось, пока Инга быстрым шагом двигалась вдоль улицы, отчетливо видя перед собой темную громаду ожидающих ее дурных вестей.
Наконец показался нужный дом. Инга свернула в подъезд и взбежала по ступеням на третий этаж, остановилась перед квартирой с номером сорок четыре. Прислушалась — тихо. Нажала на кнопку звонка, через несколько мгновений раздались приглушенные шаги, щелкнул замок и открылась дверь.
На пороге стояла высокая молодая женщина, светловолосая, с бледным лицом и опухшими голубыми глазами. Длинное черное платье, застегнутое под самым горлом, плотно облегало высокую грудь и тонкий стан, просторным куполом спадало к ногам, подчеркивая белизну узких ступней с идеальным педикюром. Ее прямой нос розовел вокруг ноздрей, очевидно от частого сморкания, белки глаз покрывала сеточка лопнувших капилляров. Женщина окинула печальным взглядом гостью, растерянно спросила:
— Вы из больницы?
— Да… — машинально ответила Инга, но тут же поправилась: — То есть нет, из Института психиатрии и неврологии.
— Так вы Инга? — просияла женщина. Ровную линию губ тронула едва заметная улыбка.
— Да… — опешив, ответила Инга, — а вы…
— Я собиралась вам звонить, — женщина снова погрустнела, голубые глаза заблестели, — Леша много говорил о вас.
Инга удивленно развела руками, собралась что-то сказать, но ей не дали.
— Я — Анастасия, сестра Леши. Проходите.
Она отступила, позволив гостье войти.
Квартира была небольшая, однокомнатная, но обставленная добротной, качественной мебелью, светлая и уютная. У стены — длинный диван, напротив — здоровенный телевизор с плоским экраном. Книжные полки поднимались лесенкой по обеим сторонам от телевизора до самого потолка. Дубовый паркет, выложенный традиционной елочкой, отсвечивал бликами, отражая проникающий из широкого окна солнечный свет. Инга вздрогнула, когда ее взгляд упал на участок пола в дальнем углу комнаты, где белым были очерчены контуры распростертого человеческого тела. В стене примерно в метре над полом темнело круглое отверстие, а под ним — алые потеки, тянущиеся до самого плинтуса.
Инга подняла глаза на Анастасию, та стояла рядом, по ее бледным щекам бежали слезы. Она покивала, как будто отвечала на немой вопрос гостьи, затем дрогнувшим голосом вымолвила:
— Сегодня ночью…
— Но… — Инга задохнулась и всхлипнула, однако быстро совладала с собой, закончила вопрос: — Почему?
Анастасия достала из кармашка носовой платок, промокнула уголки глаз.
— Разве он не говорил?
— Нет, — покачала головой Инга, — последний раз мы с ним разговаривали по телефону дней пять назад или четыре… его голос звучал вполне жизнерадостно.
Анастасия опустилась на краешек дивана, Инга присела рядом.
— Последние три дня с ним творилось нечто ужасное, — начала рассказывать молодая женщина, глядя в свои ладони, словно зачитывала текст с бумажки. — Звонил мне, жаловался на кошмары, нес какую-то околесицу про страшную сиреневую букву и все такое. Он пытался… пытался справиться сам, говорил, что его сознание облучают неким таинственным устройством и что он не может противостоять им…
— Кому? — Инга потянулась к карману джинсов за сигаретами, но вовремя остановилась.
— Я не знаю, не знаю, — она пожала плечами, отвернулась в сторону и высморкнулась. — Леша говорил, вы в состоянии ему помочь, пытался найти вас, когда понял, что не справляется…
— Он звонил мне в ночь на сегодня, но я спала, — виновато развела руками Инга, — и… Анастасия, по правде говоря, я не смогла бы ему помочь. Мне очень жаль…
Женщина посмотрела на гостью с такой тоской, даже обидой, словно ожидала, что та воскресит погибшего брата, а вместо этого — «не смогла бы помочь».
— Скажите, — заговорила Инга после недолгой паузы, — Алексей рассказывал что-то еще о своих снах?
Анастасия неуверенно пожала плечами, призадумалась, потом начала:
— Леша был так взволнован, напуган, его трудно было понять. Он говорил сбивчивой, истеричной скороговоркой, будто сам не свой, я его совершенно не узнавала, он никогда в своей жизни таким не был! После первого звонка я решила, что он напился. Знала, что не пьет, но всякое бывает… а потом вторая ночь и опять: страшная буква, облако, сиреневые полоски — словом, настоящий бред. После второй ночи он перестал выходить из дома, взял отгул на работе, не желал ни с кем говорить. Даже со мной. Так жалею, что не навестила его вчера, может, смогла бы что-то изменить, остановить. Ну и сегодняшняя ночь…
Анастасия всхлипнула, но сдержала слезы, продолжила:
— Позвонил мне посреди ночи, что-то около двух. Рыдая в трубку, рассказал еще об одном кошмаре, от которого только что пробудился. Тогда-то и упомянул вас, сказал, что необходимо отыскать сомнолога Ингу Вяземскую, мол, только она сможет помочь. Он звонил по видеосвязи через ватсап. Я увидела его, сидящего на корточках вон в том углу, дрожащего… лица не узнать — искаженное в ужасе, потное, исцарапанное… зрелище было жуткое.
Инга побледнела, сочувственно кивнула. Пытаясь унять дрожь в голосе, спросила:
— Что ваш брат рассказал о своем последнем сне?
— Ох, — Анастасия всплеснула руками, — сущую несуразицу: страшная буква ему улыбнулась. Представляете? Буква улыбнулась! Бедный Леша, он просто лишился рассудка… но почему? Как так?! У нас же в роду никогда не было…
Здесь она не сдержала чувств и разрыдалась в полный голос. Инга не знала, что сказать, чем утешить. Дар речи потерялся, заблудился в переплетении разбушевавшихся нейронов. Она схватилась за голову, закрыла глаза, яростно потерла виски. Мысли заиграли в чехарду, бросая вызов любым попыткам упорядочить их ход.
Не в силах больше оставаться на месте, Инга вскочила с дивана и выметнулась из комнаты. В прихожей наскоро обулась, схватила куртку и выбежала из квартиры, прочь от сюрреалистического абсурда, прочь от фантасмагории и бредовых сюжетов; навстречу ясному и понятному миру — осязаемому, состоящему из голубого неба, ласкового солнца и прохладного осеннего ветра.
