ISBN 978-5-4490-9945-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Это должно было стать притчей об одиночестве, но, очевидно, это оно и было. Со всеми своими спутниками: депрессией, пьянством, богохульством, садизмом, безумием, мазохизмом и порнографией. Когда одного себя не хватает, а вокруг никого нет.

Мы сочли себя вправе разместить этот текст – хотя бы в знак памяти, уважения и любви…

Фёдор Венцкевич и Игорь Буланов

В круге

Я вышел на середину площади. Мои ноги давили серые камни. Моя голова не доставала до неба. В моих руках были деньги. Я разгладил одну из бледных бумажек и просеял сквозь неё судью-Солнце. Водянистые оборотни были на месте, хотя ждали давно, очень давно. Мне нужно было три тысячи удостоверений моего счастья, и собрал я их только теперь.

И я купил на них птиц, что зовутся колибри – пусть они кружатся и, кружась, смеются над серостью жизни, ведь сам я уже устал… Одна бумажка за одну маленькую радостную птичку. Три тысячи кусков тёплого неба получил я взамен. Три тысячи верёвочек, рвущихся к небу птичьей свободы дали мне в руки. Они мгновенно перепутались, глупые, и сплелись в огромный беспокойный одуванчик: плетёная гибкая ножка неволи и качающийся пуховый шар щебечущих крыльев. Я не стал долго их мучить. Я перерезал ножку, и ветер растерзал, разнёс по моему миру ручную голову редкого цветка. Зачем? Я выпустил на волю птичье небо – разноцветное, живое и тёплое. Простите мне: я слишком люблю счастье. Поверите ли, я не в силах отказать себе в нём даже ночью. Поэтому я переловил бедных моих птичек и осторожно раскрасил их краской, что светится ночью. Простите мне: ночью, когда они осыпали площадь цветным сонным ворсом, я пугал их – воздух наполнялся переливами птичьего северного сияния и диким калейдоскопом разбуженных не вовремя глаз. И я задыхался от красивого счастья, закутанный с головой в цветную шаль птичьего помёта, я катался на этой карусели, смеясь от смеха.

Они жили надо мной, быть может, они любили меня, ведь за свободу каждой из них я отдал свою бумажку. Они строили дома, птичьи дома без крыши и любили друг друга, рождая мне птенцов, затягивая последние прорехи птичьего неба разноцветными нитками. Они рождали уже цветных птенцов, и их свет был ярче и сильнее, но, боже, какого цвета были эти детишки! Никто не советовался со мной, они выбирали цвета по своему вкусу – по птичьему, убогому, брачному вкусу. Моё небо стало ядовитым. Тысячи цветовых уродцев плавали там и каждый скидывал в мою душу камень своего безобразия. И когда на плечо моё сел, сияя в ночи кровяными очами, фиолетовый карлик, я заплакал. Моя мечта умирала под ядовитым небом, под птичьим небом, ибо ни единого куска синей материи не проглядывало теперь сквозь него.

Плача и содрогаясь, я облил это небо бензином и поджёг его. Они сгорели все: им некуда было деться, так много их было. Птичье небо вспыхнуло уже одним цветом и развеялось грустным ветром. Я стоял и смотрел вверх. Слезы сохли на моем лице: чистое небо, оно оказалось красивым. Вы знаете, на нем были звезды.

Так что же теперь капает с рук моих в цветную лужную радугу? Нет нет, не говорите, я знаю: это краска. Это напоминание. Я обману его. Я вспомню, как красил стену – это безобиднее. Стена была голой и ржавой, она была безобразной. И ещё она была высокой. Она была беспощадно-высокой или беспомощно-высокой: с какой стороны смотреть, Предыдущий тюремщик уделял ей внимание своим, поэтому очень своеобразным способом. Его терзала вечная жажда, и звезды его сознания смотрелись только в зеркальные воды выпитой жидкости. Он был целеустремлён и несчастен. Ни разу в жизни ему не удалось напиться по настоящему, хотя он и занимался водой упоённо-беспокойно и до ужаса бестолково. Кто мог удержать его? Как-то я нашёл альбом с его фотографиями, он был весь в невыпитых разводах его любви. Вот он в люльке плывёт среди озёрных кувшинок, вот его вылавливают чьи-то досужие руки и дают бутыль с молоком, вот он – ещё ребёнок – пьёт море, и его пятки покрываются толстым слоем соли. Вот он уже взрослым подносит к губам тёплый и мутный стакан красного отблеска – он пил все пьющееся. Так его ли вина, что среди всех продажных текучестей преобладали спиртные? Они пьянили пряным запахом своей странной жизни, и он пил их так, как было отпущено ему одному, пока не перестал пьянеть, и тогда умер от тоски и трезвости, или от тоски по пьянству. Он и был основателем местного кладбища. Каждый год я ставлю на его могилу новый крест и кладбище растёт, пусть его житель и уменьшается понемногу.

Этикетки с выпитых бутылок он клеил на стену – они служили его совести доказательством, что он старался – в строгой, хотя и пьяной последовательности. Сначала шёл детский сад невинных шипучих наслаждений, потом вдруг заполоскался звёздный флаг коньячной влажности. Рядом, цепляясь за отвесность, располагался музей винных и невозвратно выпитых редкостей, кончалось все это резко и грустно – водочная этикетка была обведена чёрной дрожащей рамкой, корявая надпись сорванно-хрипло гласила: «сволочи…», и все стихало.

Стена каждую ночь истерично шуршала своим ненавистным платьем, и я помог ей раздеться. Пока на кладбище стонали от злобы и тянули ко мне свои распятия кресты, я сдирал со стены чужую память. Мне было можно: была моя очередь жить…

Я всегда замечал, что взгляд мой тупится, постоянно и с размаху ударяясь о каменную спину стены, и я растворил её в синей дымке нарисованного заката; в одном месте я спрятал уходящее Солнце, а когда устал, задёрнул остальное мраком – пусть там будет уже ночь, я всегда любил это время.

Стена – она была высокая, надменная, теперь красивая. За ней была – тюрьма. Там жили люди, и я был им тюремщиком. Работа была простая – я должен был быть. Однажды я осмотрел дверь внутрь – то место, через которое их туда поместили, и убедился в надёжности хранилища: на двери даже не было петель – она не открывалась. Они были осуждены жить там вечно. Они были осуждены умереть там, пусть любя и деторождая, пусть смеясь, если им так можется, но – всегда внутри. Наверное, они меня ненавидели. Я никогда их не видел, да и они меня тоже. Быть может, если они узнали бы меня, то меньше ненавидели? Так ведь труднее.

Знаете, стена замыкается кольцом – два километра в диаметре, отмеренных жесточайше точно: ни единого лишнего миллиметра она не дарит своим узникам. Внутри живу я. Я хочу объяснить вам – свободным. Вы можете и понять. Сначала внутри жили заключённые, всё прочее оставалось мне. Но знаете, как они любят размножаться? Их становилось все больше и больше – невыносимо много… Им трудно было жить друг на друге, и стена раздвигалась. Однажды она поделила нам место на земле поровну: половину – мне, остальное – им; земля, она круглая. Они размножались, они теснили меня, и я отступал, захватывая с собой всё самое любимое, пока не оказался опоясан только двумя километрами свободы. Больше я не уступлю им. Нет, я не жесток, но должно же быть у тюремщика хоть какое-то преимущество. Нельзя забывать, что они наказаны. Я часто воображаю, как они живут там внутри, несчастные. Должно быть, им одиноко… По-моему, это было уж чересчур жестоко – лишить их свободы на всю жизнь.

Я скажу вам: почти каждую ночь кто-то бьётся в фальшивую дверь их надежды и кричит сорванным голосом, просит, чтобы я сжалился над ним, сжалил своё каменное сердце и выпустил его оттуда. И тогда я плачу.

О нет, нет, не улыбайтесь, я не плаксив – это жалость моя плачет, она ворует у меня жизнь, подменяя её чужим горем. Разве выносимо жить чужим страданием? Бессилие может свести с ума. Мой мозг огромен – бесчисленное животное, многомерный гермафродит; питаясь мёртвой своей частью, он порождает живую. Он поглощает безумные крохи своей плоти, но каждая новая своим огнём освещает его на миг с тем, чтобы стать тихой и побеждённой, стать ждущей, когда больная материя возобладает. И тогда я погружусь в безумие и разум мой предаст тело и отправит его по миру бессмыслицы. Обречённые на измену весы, они ничего не могут поделать: капли тяжести падают на одну только чашу. И они лишь ждут, с содроганием ждут. Они боятся. А вы, вы улыбаетесь…

Поверьте, я не жаден, но взял с собой многое. Всё это было лишь частью меня, а я не могу вырывать куски из моей души, хоть они и не связаны друг с другом, хоть душа моя и облачна, но каждое облако, оно прикрывает небо небытия, и я не выношу, когда оно глядится в меня своим мёртвым глазом. Потому-то мои улицы тесны и извилисты: так много я вместил в свой город. Сколько раз после обеда я застревал в них на долгие часы – никому не нужный и никем не ждущийся Винни-Пух с круглыми от тоски глазами. Правда, я позволил себе оставить площадь – главную площадь, где места хватило как раз на две скамейки, деревце и три фонаря. Посередине – памятник мне. Не смейтесь – кому ещё мог я его поставить?

Мой кинотеатрик… Пятьсот мест. Неподдельно обшарпанные, все в кружевной нарезке нехороших слов, задние ряды всходят многолетними посевами семенной шелухи и шершавых окурков. Весь этот уют создал я сам, а когда я помочился под один из стульев и сломал другой, эффект присутствия получился просто потрясающий. Для правдоподобия я каждый день вспарываю новое кресло. Кино давно приручило моё воображение и кормит его прямо с белой лапы экрана. Каждый вечер здание тонет в луже неона, и только на поверхности плавают кувшинки цветных афиш. Когда фильм заканчивается, пластиковая трёхкилометровая змея киноплёнки переползает в мою голову, отравляя её чужими мыслями и чужим сознанием. Тогда я пересекаю площадь и иду в театр – там тихо, зелёный плюш обвивает и душит даже звуки. Там я только мыслю, ибо смотреть спектакли скучновато: театр как-то теряет свой блеск без актёров… Но вот думать там хорошо – мысли текут так возвышенно грустно и театрально несбыточно. А когда их несбыточность становится невыносимой, я сбегаю в ресторан, и через двадцать шагов грустная музыка наливает коньяк в мои рюмки. Там хорошо, там шуршаще танцуют радио-люди и звенят бокалы. Я сам записал этот звук.

Впрочем, кончается вечер всегда одинаково. Когда стеклянная дверь выдавливает меня наружу – пьяного, как вино, – все мои нестойкие на ногах мысли сбиваются в одну ненавистную точку – и я разбиваю свой памятник, эту гадину с фальшивой рожей. Я же вижу, на ней прямо написано, что это сволочь, и она ещё нагличает и кичится воображаемым со мной сходством. Знаю знаю: утром я пойду на склад и стыдливо принесу ещё одну близнячью фигурку, но сейчас вечер – не трогайте меня.

Вы часто катаетесь на последних трамваях? Не может быть, чтобы часто. Я же делаю это каждый вечер – трамвай у меня один, и когда я его запускаю, он, безусловно, становится последним – каким же ему ещё быть, смешные вы люди?

Я не жалею электричества, и он несётся в ночи, весь окутанный паром, зелёные ветки хлещут по его мокрым бокам, в тепловато-жёлтых его внутренностях переваривается моё тело; моё сознание разрывается загадочными огнями отстающей неподвижности, и каждый исчезающий отсвет оставляет себе кроху моей грусти.

И он мечется, мой безумный вагончик, по закоулкам ночного города, пока не раздаст всю мою грусть пустынным улицам. Тогда я схожу и иду отыскивать частицы своей печали под разноцветными фонарями.

Особенно я люблю пригород – уже возле самой стены: все дорожки там густо посыпаны сахарным песком, по ним так хрустко-весело идти босиком. Совсем рядом – шаг в сторону – растут шиповник и розы, и поят меня своей слабой душой. Там, где землю сильно порезали при рождении, течёт её кровь-река, она утоляет меня собой, породнив с землёй – её матерью. Я знаю: она любит меня, и однажды надел ей на пенный палец золотое колечко – она была рада, хоть и потеряла его, беспечная, в тог же миг. Там, по её берегам, бродят мои животные. Я не люблю зоопарки, да и места для клеток у меня нет, и я просто выпустил их всех на волю: они лучше знают, что им нужно. Сначала они, представьте, всё грызлись, но потом расселились и успокоились. В озере, где я ловлю зеркальных карпов – только, чтобы смотреться в них, поверьте, – живут на разных его концах странные создания: крокодил и бегемот. Днями напролёт они любуются своей непохожестью, упиваясь собственным превосходством. Из сострадания к чужому безобразию они подружились друг с другом.

Если завернуть за угол шестой авеню – там живёт жираф, впрочем, можно и не заворачивать: там где кончается шея, у него начинается любопытство, и уж его-то видно отовсюду. Кто живёт в фиалках за баром не спрашивайте – не знаю. Несмотря на свою привязанность к цветам, его нрав совершенно несносен. Поверите ли, он укусил меня только раз – год назад – и рана до сих пор не заживает: это. несомненно, происходит от злобности укуса. Ночами он поёт: злобно, хрипло и противно.

По моим улицам бегает ещё много чего – оно постоянно путается под ногами и хочет есть, но, в общем, оно безобидное и ласковое. Несносней всего комары. Однажды один из них сел на мою ладонь: расходовать мою кровь на своё будущее – и уколол меня голодом своего жала. Я боялся пошевелиться, я смотрел, как моя жизнь оживляет другую.

Он пил меня впрок: я один на весь город, и пока он найдёт меня снова, то, скорее всего, издохнет от жажды: я быстр. Он пил, наверное, впервые в своей жужжащей жизни, и в последний раз – он знал это. Он раздувался непомерно, его жажда знала свои границы, но жадность раздвигала их без конца. Он слишком поздно опомнился. На моей ладони перекатывался кровяной мыльный пузырь размером с бильярдный шар, его полные ужаса глаза растянулись, как рисунок на воздушном шарике, жалкие лапки нелепо торчали в разные стороны и розовые крылья беспомощно бились, гоняя волны сотрясения по жидкому телу. Я наклонил ладонь – и он скатился с неё, впервые в жизни свободно упав на асфальт. Он подскочил два раза и лопнул на третьем, окропив землю красным венчикам моей крови.

Меня передёрнуло: хуже и нелепее смерти невозможно было представить, но я подумал, как жадно сам я вбираю в себя жизнь, как боюсь отказаться от счастья, и меня передёрнуло дважды: мне показалось, что это был я убитый об землю, ведь даже кровь пахла мною…

За кругом

Ночь была темна; сквозь её рванину проглядывали любопытные лица фонарей, пытающиеся разглядеть скользящие мимо тени, но те, кутаясь в пальто, отворачивались от света, скрывая свои намерения. Ох и разные же они были, намерения этих ночных прохожих. Да и для спокойствия своего лучше бы и не видеть эти лица.

Утром город выпускал своих людей на прогулку, привязывая к ноге каждого невидимую ниточку, и они разбегались, таща её за собой, как-то не по-человечьи – по-тараканьи суетливо, сворачивая в закоулки, прячась в метро, убегая от своих квартир на трамваях, путая свои нити, сплетая их в огромный клубок – да только куда же им деться? Ближе к ночи та их часть, что делает их квартиры именно ихними, тянет за свою ниточку, и её человек, нелепо беспричинно, в который раз выдирается из толпы и сложно возвращается домой. Но есть, впрочем, и те, кто когда-то перегрыз свой поводок и разгуливает по ночным улицам, навсегда потеряв дом и покой. Они тоже бывают разные.

Вот он бредёт, небрежно защищённый от холода, он не знает куда. Его забавляет быстро умирающая сетка света, опутывающая дома слабеющими щупальцами – люди засыпают и им не нужны более электрические наслаждения.

Но ему не хочется спать. Его предатели-ноги, враги-ноги все равно приведут его снова – в который раз – к этому переулку и вытолкнут за угол. Тогда он ощутит холод громады стены и в тоске поднимет глаза. Где-то там, в немыслимой вышине она отрезает круглый кусок свободного неба и прячет его ото всех. Можно отвернуться от стены и, сделав вид, что находишься на свободе и идти, идти по свободным городам и весям, но рано или поздно Земля прокатит вас через свою круглую спину и скинет к другой стороне стены. Направление неважно: стена прочно держит своих узников.

Конец ознакомительного фрагмента

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Читать фрагменты других книг