Самолет
Правда, следует заметить, что самолета я всегда побаивался. А сейчас дело усугублялось еще и тем, что впервые мне предстояло лететь над океаном, где аварийной посадки «по определению» уже не получится… Мне начинал вспоминаться печальный случай авиарейса Рио – Париж, над Атлантикой…
Хотя я и знал, что авиатранспорт считается самым безопасным видом транспорта – но где гарантия того, что новый печальный случай не выпадет именно на мой рейс.
«Тогда зачем рисковать, ради каких‐то десяти дней отпуска? – появлялись сомнения, – ведь и здесь можно хорошо провести время: снимал бы, к примеру, ту же осень в Париже…».
По мере приближения даты вылета подобные мысли все больше омрачали настроение, но ехать всетаки хотелось.
Сестра утешала меня по телефону из Курска:
– Ну слышал ли ты когда‐нибудь, чтобы самолеты – те, что летят в Америку – падали?!
Ее слова успокаивали меня, но ненадолго.
Я думал, что Миша, который все знает, возьмется меня успокаивать. Но он на вопрос о риске отвечал понаучному трезво:
– Да: все может произойти… Может, к примеру, наступить усталость металла – и крылья отвалятся. Или же самолет попадет в зону турбулентности и не справится с управлением… А то, просто‐напросто, пилот сумасшедший окажется: вроде того немца, из Люфтганзы – что направил самолет в скалу… И птица в двигатель может попасть, даже на высоте… Горные утки, как известно, способны подниматься до потолка крейсерского режима полета…
Возможно, он просто подшучивал надо мной, но я принимал все это за чистую монету – ведь его представления астрофизика о случайностях и закономерностях явлений природы в масштабе вселенной всегда впечатляли меня. Видя такое дело, я и говорю ему:
– Так, может, плюнуть на все, на купленный билет, и остаться дома?
– Ну, что ты, как маленький, – отвечает он, уже в успокоительных тонах. – Не волнуйся. Думай, лучше о том, что летать самолетом тебе нравится! Ты же сам это говорил.
Да, это было так. Сам процесс полета мне всегда нравился – но только после взлета, и особенно, если рядом оказывались приятные соседи…
В конце концов, день вылета настал. В аэропорту, из‐за небольшого перевеса ручной клади меня чуть ли не «завернули» на сдачу чемодана в багаж. Но достаточно было вытащить из него, и одеть на себя кое‐что из одежды, чтобы меня пропустили.
Человек, стоявший передо мной в очереди на контроль, мне шепнул:
– Я только что сделал то же самое…
Разговорились…
Он тоже летел в Монреаль. Мне полегчало от осознания того, что риск я принимаю не один.
– Впервые – в Канаду? – спрашиваю.
– Нет! Я часто летаю…
На душе потеплело от мысли, что если в предыдущие разы он до Канады долетал, значит и сейчас долетит. А значит, и я – тоже.
– А что так часто? – спрашиваю.
– Живу там…
– Вы канадец?
– Нет, француз. У меня в Канаде ферма.
Оказывается, вот уже как шесть лет, он обосновался в Квебеке: приехал туда из французского города Нанси выращивать ревень. Канадский ревень, по его словам, куда качественнее французского. Он производит из него кетчуп. Я знал, что стебель ревеня идет на десертные сладкие блюда, но не знал, что из него можно готовить и соленый кетчуп.
В ожидании объявления посадки в самолет, мы говорили о Канаде, о Нанси, о выращивании ревеня и о фотографии. В общем, в самолет мы вошли приятелями. К тому же, наши места оказались рядом. А третье место в нашем ряду занимал очень общительный канадец – пенсионер из Квебека. Он с таким увлечением принялся рассказывать нам о его поездке в Африку, куда он ездил с миссией благотворительной помощи, что я даже и не заметил, как мы взлетели – «очнулся» когда уже начали развозить обеды.
А когда я сказал ему, что еду фотографировать осень в Канаде, то очень польщенный моим интересом к его стране, он начал давать мне советы – что и где посмотреть, и даже предложил мне свои координаты на случай дальнейших справок.
Когда же он узнал, что я врач, он еще больше оживился. Дело в том, что ему недавно поставили кардиостимулятор, и у него появились сомнения, что он больше не сможет ездить в места, где нет поблизости медицинских центров, куда можно было бы обратиться в случае дисфункции стимулятора. Я успокоил его, объяснив, что современные кардиостимуляторы долговечны, и что просто, до выезда, нужно проверить его работу у кардиолога.
Ободренный, он переключился затем на тему уровня жизни врачей в Канаде, говоря о том, что он намного выше уровня жизни их коллег в Европе…И что при том, врачей в Канаде не хватает.
– Приезжайте к нам работать! – сказал он, с улыбкой хлопнув меня по плечу, – за одно и пофотографируете!
К тому же, как бывший работник администрации его провинции, он даже пообещал мне помощь с трудоустройством в какую‐нибудь из клиник.
Я ответил, что подумаю.
Разговор далее пошел об истории Канады, и я спросил его о судьбе ее коренных жителей. Оказывается, там до сих пор существуют индейские резервации, где местные индейцы ведут целиком изолированный от внешнего мира образ жизни.
– Они живут там своим государством, у них там даже собственная полиция… – объяснял мне канадец.
Я спросил, где находятся эти резервации.
– Внутри территории – на невостребованных землях…
Я думал о том, какой катастрофой обернулось для коренных жителей Америки открытие Нового Света коварными пришельцами из Европы.
…Полет шел так ровно, что казалось, будто мы стояли на месте. Время за разговором пролетало незаметно: мы уже были на полпути до Монреаля.
Я решил прогуляться по салону нашего Боинга 777–300, – прошелся по его буфетным отсекам, неоднократно пополняя стакан томатным соком, что обожаю в полете.
Прильнув к стеклу иллюминатора, я попытался отыскать очертания берега Гренландии, ведь говорят, что по ходу полета, их подчас, можно увидеть – как, впрочем, и дрейфующие айсберги.
Но горизонт покрывала дымка, и не Гренландии, ни айсбергов не было видно. Зато, посмотрев вниз, я обратил внимание на многочисленные белые крапинки на поверхности океана.
«Но не чайки же это? Ведь с такой высоты их бы не различить? – думаю. – И на осколки айсберга это тоже не похоже: ведь не мог он размельчиться на такие однородные кусочки?».
Я спросил у соседа – также всматривающегося в иллюминатор – что он думает этот счет.
– Это волны! – с уверенностью ответил он.
– Но разве возможно различить волну с такой высоты? – говорю.
– Волны, волны, – продолжал он свое, – я моряк, я знаю!
Я подумал, что моряку, или не моряку – с такой высоты одинаково сложно понять чтó там внизу – волны, или чайки.
Я принялся отслеживать движение каждой отдельной крапины. Размеры крапин и их белизна, на глазах, уменьшалась до полного исчезновения – только на их месте появлялись такие же новые. Не оставалось сомнений, что белыми крапинами, в самом деле, являлись пенящиеся гребни волн. Мой моряк был прав!
«В таком случае какими же должны быть сами волны, если их гребни различимы с десятикилометровой высоты!» – думал я.
Район океана этой северной акватории Атлантики, над которой мы сейчас пролетали, был едва ли судоходным: ни одного корабля внизу, за время полета, я не видел.
«Да! Тоскливо было бы оказаться одному среди этой водной стихии», – размышлял я, вглядываясь в бескрайний простор океана.
Я думал о первооткрывателях Америки, для кого этот путь к новому континенту был не развлечением, как нам – в тепле и уюте комфортабельного лайнера – а дерзким вызовом морской стихии.
Я думал о Титанике, покоящемся в этих водах после столкновения с айсбергом, думал о соотношении статистической степени риска и реальности, на которую он выпадает. Ведь пролетев пол‐океана, я – как не всматривался – так и не отыскал ни одного айсберга, а вот им, на Титанике, и искать ничего не пришлось: возьми, да и столкнись с ним, при первом же выходе в море.
Мы приближались к Лабрадору, и впереди уже просматривался берег. Я представлял себя Колумбом – пусть, хоть и со смартфоном в руках, но как и он, я шел к неведомой мне доселе земле.
Когда я вернулся к своему месту, оба моих соседа, как впрочем, и большинство пассажиров салона, спали.
Я тоже устроился «прикорнуть» в своем кресле. Когда я проснулся, наш канадец уже не спал. Похоже, он даже ждал, когда я проснусь, так как сразу же протянул мне смартфон с фотографией молодой женщины‐африканки на экране.
– Это хозяйка, у которой я гостил… – сказал он.
А спустя несколько мгновений добавил более сосредоточенно, и с видом озабоченности:
– Знаете, она в меня влюблена…
В общем‐то, я предчувствовал от него такое признание.
– Ситуация непростая… – продолжал он. – Но беспокоиться приходится больше о Ней, чем о себе… Ведь ей только двадцать пять… Мне – семьдесят…
Ему хотелось знать мое мнение на этот счет.
Пожав плечами и не входя в рассуждения о разнице в возрасте, я сказал, что, по крайней мере, нужно быть уверенным в её намерениях…
– Да, да… – соглашался он.
Говоря о своей личной жизни, он рассказал, что его жена умерла десять лет назад, но что уже давно он живет с другой женщиной.
Его мысли сейчас были далеки от этой женщины… Я не знал, какой еще совет могу ему дать.
Когда проснулся мой сосед‐француз, я выразил ему восхищение его предпринимательской смелости.
– Я еду в Канаду на все готовое, и всего‐то на несколько дней, – говорил я, – но готовился к этому целых две недели. Не представляю себе, как можно было решиться поехать на организацию своего дела так далеко, и где все устроено совсем по‐другому.
Он объяснил, что после смерти отца, ферма в Альзасе, что досталась ему в наследство, пришла в упадок, и он не хотел заниматься ее восстановлением, – захотел начать все заново, захотел новой жизни…
Теперь восемь месяцев в году он проводит на плантациях ревеня в Канаде, а четыре – на Родине в Нанси. Вот почему он так часто летает по маршруту Париж – Монреаль, и обратно.
«Удивительно, как быстро люди сближаются за совсем небольшое время полета!» – думалось мне, узнавая все больше и больше о жизни моих спутников. Возможно, это является следствием осознания взаимного принятого риска полета, а может быть, просто, следствием позитивного настроя перед дальней дорогой.
В любом случае, стало немного жаль, что уже объявили о начале снижения, и что скоро придется расстаться.
Несмотря на грандиозность воздушной машины, ее крылья не развалились от усталости металла, чем пугал меня мой Миша, горные утки в двигатели не попали, а колеса выдержали соприкосновение с землей, и мы мягко приземлились.
Я рассматривал все вокруг, смотрел на землю континента, на который еще не ступал. Но все вокруг вполне походило на «Старый Свет»: такие же залы аэропорта, такое же движение людей.
Мы вместе дошли до контрольно пропускного пункта, где с нас сняли отпечатки пальцев и отсканировали паспорта, – выход из аэропорта нам был открыт.
Канадца ждала машина с улыбчивой женщиной за рулем, моего соседа из Нанси – большой вездеход с его женой и дочерьми. Мы распрощались, как давние друзья. Я пообещал им выслать фотографии осени в Квебеке.