4
Надя понимала, что Сибирь находится далеко, но чтобы настолько? Такие расстояния ей не представлялись даже когда она читала об Америке и Австралии.
Сначала они отправились в Москву. Визитов не делали, только прикупили кое-что в обувном и магазине готового платья. К удивлению Нади, вещи Пал Палыч велел выбирать не особенно теплые, не зимние. Оказалось, что там, куда они едут, лето вполне обыкновенное, а вот зимой холодно.
– Снега много и морозно, – объяснил Пал Палыч уже в поезде. – Но не так, чтобы слишком. Жить можно. В некоторых частях Сибири гораздо холоднее. И если дело дойдет до зимы, покупать одежду надо там, здешняя – ерунда.
Каролина слушала его напряженно. Ее ухоженные белые руки с музыкальными пальцами то и дело норовили сжаться в кулаки.
Решение отправиться в Сибирь далось Каролине нелегко, но вот так просто уйти из семьи она не могла. Семь лет она прожила с ними, обучая Надю своему родному немецкому и подтягивая ее безбожно плохой французский, и заодно рассказывая обо всем, что знала – а знала она немало, в том числе и то, что, как шутил Пал Палыч, Наде учить было совсем не обязательно. Временами сумасбродная подопечная с несколько мальчишескими повадками выбивала Каролину из колеи, но все равно они с Надей хорошо ладили. Да и платили сносно.
Пал Палыч заверил, что поездка в Сибирь недолгая, бояться нечего – ей, как и Наде, поначалу пришли в голову страшные рассказы о каторжниках и женах декабристов. И еще он пообещал, что если Каролине придется тяжко, она сможет уехать. «Может быть, не сразу, – предупредил Пал Палыч. – Места там суровые, добираться трудно. Но я непременно все организую».
Его откровенность подкупила Каролину, и она решилась, хотя ей по-прежнему было не по себе.
В поезде ехали долго – считая дни, Надя сбивалась, тем более что от постоянного покачивания ее то и дело клонило в сон. Она старалась выскакивать на улицу на каждой станции. Там можно было купить что-нибудь вкусное – калач или кулек ягод, но, что куда ценнее, размять ноги и подышать свежим воздухом. Иногда удавалось ухватить газету. Пал Палыч предпочитал, чтобы Надя читала книги, а не «эту муру», но в поезде ничего не стоило дождаться, когда он задремлет, и забрать свежее чтиво. Каролина, вопреки обыкновению, не обращала внимания – тоже дремала или смотрела с отрешенным видом в окно, словно они ехали в один конец. Но и газеты ненадолго скрашивали осточертевшее перестукивание колес – в них, как правило, не было ничего интересного. Разве что попадались занятные шарады.
Пейзаж за окнами постепенно менялся. Леса становились сначала голенькими – здесь деревья еще не вполне очнулись от спячки, – потом – колючими; зеленые долины – мрачнее, небо с каждым часом как будто серело. Время от времени – так сложно было поверить глазам! – мелькали снежные полянки. Стало заметно прохладнее, особенно ночами – приходилось кутаться в шерстяные покрывала.
В одну из таких прохладных ночей Надя долго не могла уснуть. Стук колес убаюкивал и вгонял в подобие транса, но как следует провалиться в сон не получалось. Она то видела кусочек сновидения – берег заросшего озера в сочном зеленом лесу, – то снова оказывалась в поезде.
Вставай.
Голос буквально заговорил в ухе, так резко, что Надя вздрогнула и мигом вырвалась из дремы. Краешком ума она попыталась ухватить остаток сновидения – кто именно сказал «вставай»? – но безуспешно.
Поезд стоял. Сердце в груди почему-то забухало тяжело, через силу.
«Какая-то станция», – сказала себе Надя, отодвинула занавеску и выглянула в окно.
На улице царила темная ночь, однако до вагона долетал отсвет фонаря. В его бледной призрачной дымке, выплывающей откуда-то справа, можно было разглядеть плотные еловые заросли и небольшую прогалину перед ними.
Тишина стояла мертвая. Надя уже хотела задернуть занавеску, как вдруг уловила движение. Что-то двигалось по прогалине к деревьям. Животное? Оно шло странно, крадучись. Полусогнутые ноги, делающие осторожные шаги, напоминали человеческие. Надя не хотела смотреть, ей было страшно, но она не могла оторвать глаз от окна. Как недавно не могла отвести их от серебряного браслета.
Скользнул луч света – видимо, посветили из окна поезда. Он упал прямо на мутную фигуру.
В груди у Нади сразу зародился крик, но он застрял в горле, и наружу просочился тоненький и слабый звук.
Это был человек, абсолютно голый. Он шел, сгорбившись в три погибели.
Голова у него была воронья. Большая черная голова с острым клювом и огромным круглым глазом.
Луч исчез. Надя задернула занавеску, прижала руки к груди и задышала быстро-быстро. Хотелось молиться, но не получалось. Первобытный ужас сковал и разум, и тело.
Надя сидела, зажмурившись, пока поезд наконец не поехал. Лишь через четверть часа напряжение начало отпускать ее, она открыла глаза и перевела дух.
«Я заснула, – сказала себе Надя. – Это приснилось. Или пригрезилось».
Сном она забылась только под утро. Когда небо уже начало питаться лениво выползающим солнцем и превратилось из черного в грязно-серое, из неверной дремы ее вырвал слабый стук в окно.
Надя толком не проснулась и машинально отдернула занавеску.
Прямо на нее смотрела огромная воронья голова.
