V
От вокзала до ворот части, которая находилась в черте города, дошли пешим порядком. Понурый, прихварывающий Мажор шёл во главе разноцветной колонны, лишь изредка выбрасывая короткие приказы, целесообразность которых, мягко говоря, была спорной… Просто, когда на кого-то выплёскиваешь свою нездоровицу, становится немного легче. Мокрый асфальт и серые многоэтажки. Промозглый ветер между ними, и такие же серые люди, прикрывшиеся зонтами или спрятавшие лица в капюшоны. Мелкий дождь и тяжёлые набухшие хлопья снега.
Зелёные ворота с красными звёздами. Высоченный мальчишка, у которого на призывном пункте вытрясли сумку, страдал, докурив ещё вечером последнюю сигарету, что удалось стрельнуть у сердобольного попутчика: «Покурить бы…». Он не канючил, не давил на жалость, даже не просил, просто как-то по-детски искренне делился своей бедой. Разница лишь в том, что ребёнок кричит, взывая о помощи с надеждой, а здесь слышались надлом и безысходность: никто и никогда. Так и окрестил сослуживца: «Покурить-бы».
В калитку пропускали по одному.
В очереди Его накрыло знакомое любому единоборцу переживание: неизвестность проявляется в теле в виде «мандража» – тремора конечностей, отдающегося в животе или груди. С одной стороны – волнение, с другой – предвкушение схватки, разогревающее тебя изнутри. Похожие ощущения настигали, когда отца вызвали к директору школы или перед встречей с верзилой из параллельного класса, предложившего «поговорить после уроков». Это был не страх, скорее напряжённость или даже возбуждённость перед встречей с неизбежным.
– Рюкзак на стол, – нагловатый служащий Комендантского взвода нетерпеливо приплясывал, отстукивая при этом ритм только ему известной мелодии носком кирзового, до блеска вычищенного сапога. – Шевелись, я сказал.
Высокий, скуластый, с белой чёлкой из-под шапки, крупными руками и потухшим злым взглядом, который выдавал в нём солдата, сподобившегося пробежать лишь четверть двухгодичного марафона.
– Чуть повежливей, – Он прибавил в акценте и снизил до минимума скорость действий, после чего добавил: – И совет: не торопись жить.
«Он посыплется, точно посыплется. С третьего или четвёртого раза. Самые крепкие выдерживают пять – шесть, но результат всегда один и тот же – все они сыплются», – увещевал Тренер перед плотным строем мальчишек, заслуживших право представлять их город на престижном турнире.
«Просто смотрите в глаза или на мочку уха и про себя, но для него, спокойно произносите фразу: „Я знаю, что ты хочешь сделать. Я знаю, что ты хочешь сделать. Я знаю, что ты хочешь сделать“, выставляя логическое ударение на „я“, потом „знаю“, затем „ты“, и в конце „хочешь сделать“. Так кругами. И он посыплется».
Глаза поднялись. Медленно, плавно, как уверенный в своём мастерстве охотник неторопливо поднимает ствол карабина на несущегося прямо на него разъярённого подранка-секача весом в полтора центнера. «Слон», не найдя сразу что ответить, замялся.
– Борзый? – в дальнем углу обозначилось ленивое движение: с лавочки поднимался низкорослый щуплый темноволосый военный в ботиках, расстёгнутом до середины груди кителе, с шапкой на самой маковке и чётками в руках. – Зря ты выпрыгнул. И я тебе это докажу. Вешайся, дух.
Уверенность доходяги в себе развеселила опытного бойца:
– Напугал. Чем могу искупить, чтобы сменить гнев на милость?
– Поговори, поговори напослед. Уделаю, как Бог черепаху, – ответил тот, отвернувшись и направившись на прежнее место.
– Серьёзный? – направил Он вопрос к белобрысому.
– Познакомишься поближе… И очень скоро. Иголок слишком много. Не положено.
Старый трюк: отвлечь от значимого на маловажное. Он читал, как его применяли в книгах о революционерах в ссылке. Забавляла история, когда Ленин поставил лавочку полицейскому, чтобы тот начал обыск с верхней полки, на которой были лишь цензурированные книги, а к нижней, где и хранилась запрещённая литература, устал и потерял бдительность. Ещё слышал от отца, как один его мудрый знакомый нарочно оставил в диссертации яркий, но ни на что не влияющий абзац, который и отвёл внимание комиссии на себя, скрыв важные инновационные, но не популярные идеи. Нож был спрятан надёжно, оставалось отвлечь внимание. Так и вышло: иголки изъяты, нож не найден.
Колонной мимо штаба по дорожке вниз дошли до плаца, через него в дверь казармы – старое четырёхэтажное здание на два выхода. На первом Ему предстояло провести трёхнедельный курс молодого бойца, заканчивающегося принятием присяги.
Несвежий, но качественный ремонт приятно удивил. Если бы одним словом можно было назвать управителя этого помещения, то первым на ум приходило: «хозяйственник». Добротный пост дневального, исполненный не из стандартной крашеной древесно-стружечной плиты, а плотно подогнанных двадцати пятимиллиметровых сосновых досок. Из них же был сваян информационный щит, где уже висел свежий «боевой листок». Причём сам щит покоился на двух плотно ввинченных в стену крюках, каждый из которых способен был выдержать не менее полутоны полезной нагрузки. В ленинской комнате, куда первоначально определили пополнение, самодельные парты был сварены из дюймовых труб, на стене висел такой же щит на таких же крюках с множеством коллажей из фоток и статей журнала «Братишка».
Хозяйственность сквозила в каждой мелочи: ножки сейфа в канцелярии и каждой двухъярусной кровати в расположении были аккуратно «обуты» в пластиковые крышки от банок, чтобы не карябать полы… На столе, покрытом красной шерстяной тканью, величественно возвышался меловой бюст вождя мирового пролетариата.
Они были не первыми. В спальном помещении их уже ожидали порядка тридцати человек – лысых и переодетых в форму, как позже выяснилось, накопивших за трое суток службы некий опыт. Сейчас ранее прибывшие, пытаясь подавить наносным безразличием любопытство, высыпали на «взлётку» и молчаливо присматривались к новеньким.
