IV
Его забирали лейтенант с лицом только начавшего бриться школьника и старший сержант, который выглядел как образец с агитплаката – слишком уж всё хорошо и правильно: значки, стрижка, ремень со сверкающей бляхой, ботиночки, в которые можно было смотреться, как в зеркало… Ещё он неестественно долго тянул голосом команды, подходил к офицеру исключительно строевым шагом, лихо забрасывая правую руку в воинском приветствии, вытягивался в струнку, донося в виде рапорта мелочную банальщину… чем маскировал своё презрение к командиру, меньше его прослужившего в войсках. «Рвач будет тебе отныне имя», – Его раздражали такие персонажи своим лицемерием и склонностью к предательству.
Старый троллейбус, куда погрузили говорливую разношёрстную массу, довёз до вокзала, где родители, узнавшие время отправления, плакали и обнимались со своими чадами, восполняя при этом потрёпанные на распределительном пункте запасы. Рассадили по вагонам. Поезд рывком тронулся.
За окном конец ноября… очень похожий на родной январь. Капли на стекле и серость напоминали о тех днях, когда Новый год праздновался широко и официально. Поэтому Он любил январь. Любил растянутые нетерпением последние учебные деньки перед каникулами, когда время замедлялось вдвое, а то и втрое. Любил томительное ожидание, когда желаемое становилось вожделенным. Как любил, усугубляя до предела невыносимую жажду, отказаться остановиться у колонки в малоэтажной застройке, чтобы утолить её прохладной минералкой из холодильника. Нарочно растягивал момент, подыскивая длинный хрустальный стакан, протирая его, специально замедляя движения, до абсолютной чистоты, смахивая конденсат с запотевшей к тому времени бутылки, чтобы ещё раз прочитать название. Хлопками наливая шипящую влагу, наблюдая как толкаются многочисленные пузырики, и только тогда, маленькими глотками пил, получая при этом кроме удовлетворения физической потребности, огромное эстетическое удовольствие.
Снега не было, но был отец, переодевавшийся в Деда Мороза. Старшая сестра – Снегурочка. Запах мандаринов, ветки сосны, наполнившей еловым ароматом смолы зал. Музыка, песни…
Подсевший лейтёха оборвал внутренний полёт. Привлекая к себе внимание смотрящего в тлеющие окна призывника, офицер несколько раз громко откашлялся, распространяя хмельное амбрэ, но не дождавшись, решил начать разговор сам:
– Ты откуда будешь?
– Местный…
– Что-то не похож…
– Чем отличаюсь? – Он повернулся.
Картинкой раскрылось нутро лейтенанта: только пришёл в войска, только начал вникать… ещё боится контингента, комплексует перед сержантом, ищет «своего», который «если что» встанет на его сторону. «Мажор» – почему-то всплыло слово… «Мажор имя тебе. Быть бы тебе музыкантом с такими руками или актёром с такой пластикой», – начал раскручиваться клубок подсознания, – «но ты тут. Никак династия?»
Династия… Дед носил генеральские погоны. Отец выслужился до полковника. Внуку на роду было написана военная служба. Только тот был мягок, тянулся к матери, любил литературу, отставал по точным наукам, был физически слаб от рождения… но уважение и связи помогли поступить в Военное училище, закончить его и отправиться не за озеро Байкал, а в один из центральных военных округов.
– Акцентом и внешним видом. Что один? Ни с кем не подружился? – из светло-серых глаз исходила ирония.
«О… Да ты в курсе того, что происходило на сборном пункте. Судя по всему, нарочно развели нас с Сухим и Бывалым (кому захочется поиметь такой геморрой?). Ну что ж, поиграемся, тем более спать не хочется…» – С тобой давай подружимся.
– С Вами, – поправил в ответ приосанившийся лейтёха, – соблюдай субординацию.
– Конечно, с Вами. Извините, – Он вновь отвернулся к окну, чтобы не вспугнуть проснувшимся неподдельным интересом болтливого, но осторожного собеседника.
– Вот скажи, ты, наверное, из Ингушетии?
– Наверное.
– Вот. А я уверен.
«Читал дело. Молодец»
– Тогда скажи, к чему все эти намёки, загадки? Ну скажи прямо… – тот подсел поближе и чуть наклонился. – Гордые?
Запах «свежака» неприятно ударил в нос. Холод вагона не позволял «развезти» молодой, но слабый организм.
«Запиваешь страх…» – Он не любил пьяных людей. А точнее – боялся, хоть и не мог признаться в этом даже самому себе. Накатывающие волны страха автоматически гасил агрессией, но сейчас был готов терпеть. Пьяный – не хозяин своему языку.
– Гордость – это порок. А мы разборчивые. Изначально смотрим на человека: кто он, о чём с ним можно говорить и о чём – нет. И только потом начинаем общение. Вот вы мне нравитесь: с одной стороны – ещё молодой офицер, а с другой – чувствуется хватка, опыт, по всей видимости династический; да и умом вас Всевышний не обделил – уверен, будет интересно.
Лесть пришлась кстати. «Ему немного подпоёшь и делай с ним что хошь», – как пелось в песенке из старого фильма. Сколько раз Он уже применил этот прием! Действовало одинаково хорошо как на продавца в магазине, чтобы взвесил лучший кусок, или соседку, чтобы прослыть «хорошим мальчиком» и получить в подарок мороженое, так и на сына начальника отделения милиции, чтобы дольше других кататься на его новом мопеде.
– Вот и я говорю, – подобрел сопровождающий. – Сразу видно, разбираешься в людях. Ты зачем бузил на сборном?
– Знаешь, когда видишь человека, как Вас, перед собой, то его уважаешь. А когда видишь пса, то нет к нему никакого уважения. С Вами разговариваю, а с псами не о чем разговаривать, он будет гавкать, пока дубиной по хребту не перешибёшь.
– Правильно. Держись меня в части, и тебя никто не тронет. С увальняшками, отпуском или проблемами с дедовщиной – сразу ко мне. Сделаем всё в лучшем виде.
«Ты сам-то себя слышишь?» – подумал Он, но вслух сказал:
– От души прям. А что, серьёзно с дедовщиной у вас?
Офицер замялся.
– Не то, чтобы прямо вообще, – говорил он короткими предложениями через паузы. – Есть части, где и похуже. А где её нет, с другой стороны? У нас комбат молодой… Выскочка, но Папа его греет. Так вот, пытается он в отдельном батальоне искоренить, но пока не очень получается. Ты, если что, просись ко мне, точнее к нему. Там разберёмся.
При слове «Папа» сердце, предчувствуя контакт с Целью, забилось чаще. Полутьма вагона, состояние соучастника беседы и своевременный контроль эмоций и дыхания позволили осторожно направить разговор в нужное русло:
– А кто такой «Папа»?
– О! Папа – это самый главный. Командир полка. Но тебе до него, как до Пекина. Решать вопросы будешь со мной, – рука нетвердым плавным движением опустилась на плечо.
Поезд качнуло и, если бы не опора, лейтенант занял бы горизонтальное положение, причём не факт, что на жёстком старом лежаке, а не на полу. Тему нельзя было отпускать: клиент мог начать трезветь или отключиться.
– А расскажи, что за человек этот «Папа» и почему так греет нашего комбата? – непрост Он был, ох не прост. И комбата назвал «нашим», чтобы подчеркнуть единство, близость, показать, как ценно для него мнение опытного собеседника.
– О… Папа – волк. Держит часть вот здесь, – поймал тему пьяненький, при этом покрутив сжатой в кулачок белой, ещё детской ладошкой. Тонкие пальчики впились так глубоко в мягкую нежную кожу, что не стало видно ногтей.
– Прямо-таки волк?
– Ты даже не представляешь. Конечно, в определённых моментах порядочная сволочь, но, когда дело касается своих – никогда, слышишь, никогда не сдаст, – он выждал паузу, наблюдая за эффектом. По всей видимости реакция должна была быть иной, поэтому продолжил: – Твой залёт – со всеми бывает – только твой залёт. Дальше полка не вылезет. Ты пострадаешь, может, даже, больше, чем если бы вылезло, но… Казнит и милует только он. А если ты – контрацептив, то не уживёшься, «не слетаешься», как он говорит, с ним, – Мажор опять помахал своей детской ручкой, но теперь с раскрытой ладонью, на которой вырисовывались четыре красно-синие следа в форме полумесяца от ногтей.
Цель обретала форму:
«Ну раз волк, стало быть зверь. Зверем и будет. Псом, например», – подумал герой, а вслух спросил:
– Прям такой весь правильный?
– Ты слушаешь меня или нет? Я же сказал: «порядочная сволочь». Может оскорбить… но за дело. Может даже ударить. Может на деньги поставить… да, тоже может. Но по справедливости, – последнее слово растянул по слогам. – Слышишь, по спра – вед – ли – во – сти.
– А почему комбата греет?
– Упс… А здесь тайна, покрытая мраком. Тянет его… Вроде есть и более перспективные, но начальство себе на уме.
– А у Папы семья, дети есть? – осторожно, но наигранно небрежно осведомился Он.
– С какой целью интересуешься?
– Для нас это важно.
– Для кого для вас?
– Для нашего менталитета.
– А… Есть сыновья. Один в Суворовском, другой Верхнее военное заканчивает. Династия. Может к нам в полк пойдёт. А может и нет. Есть жена, есть дочь, маленькая ещё.
– С ними живут?
– Да, – из-за того, что разговор шёл не о нем, Мажору становилось скучно.
– Далеко от части? Знаешь где?
– Да нет, рядом… А зачем тебе?
Поняв, что далековато зашёл, и что не так уж и сильно пьян офицер, чтобы не заподозрить неладное, объяснился:
– Хотел понять, насколько правильный он, ведь какая голова, такая и рыба. Вот ты где проживаешь? – знал, что давит на «больную мозоль». Нарочно, чтобы засыпать ворохом отвлеченных мыслей сомнения.
– Да наглухо. Общага – засада. На четвёртом этаже комнаты, на третьем классы. На втором и первом штаб. Туалет не работает, ходим через классы по нужде. Мне-то ладно, ничего, а те, у кого есть жёны? – он ещё долго и подробно изливал свои беды, те самые трудности, что, согласно Уставу, должны стойко переносить военнослужащие, но можно было бы и избежать, если бы начальство думало хоть немного о быте личного состава. Потом, встрепенувшись, ещё раз спросил:
– А тебе зачем?
– Очень важно! Командир сыт и доволен – подчинённому хорошо. Командир голодный и злой – беда подчинённому…
– Точно! Только не все это понимают, – шёпотом произнёс он последнюю фразу, приблизившись к самому уху. Потом, отодвинувшись, громко сказал: – Замётано! Ты у меня во взводе.
– Договорились, – они пожали руки.
– Приятно поговорить с понимающим человеком.
– Взаимно.
– Такой молодой и уже прошаренный…
– Менталитет такой, – улыбнулся Он в ответ и отвернулся в чёрное окно, тем самым закончив разговор, ставший совершенно Ему неинтересным.
На новом месте всё поменялось местами… теперь чужаком был Он. Дешёвое жильё не отличается безопасностью. Сказать, что кавказцев не любили… впрочем, как не любили и русских у Него дома. Женщины, что Его окружали, заставляли посещать уроки музыки – осваивать струнный инструмент. Веса в глазах сверстников ни в школе, ни во дворе эти занятия не добавляли.
Четверо подвыпивших взрослых в вечерней подворотне прижали и разбили о голову гитару, начав с безобидного «Дай я сыграю что-нибудь». Мужчина в годах в простой рубашке и джинсах двумя лёгкими движениями отправил двоих из них «поспать». Оставшиеся уважительно назвали его по имени, вставив перед этим неуместное, как казалось, «дядя».
«Ты как?» – обратился мужчина, когда те двое унесли на себе своих товарищей. «Я нормально, гитару разбили». «Склеим. Приходи завтра», – он назвал адрес и время. – «Характер имеется, приложим к нему практические навыки. Если, конечно, тебе интересно». «Я буду вовремя». «Лаконично. Вы бываете неговорливы. Это менталитет у вас такой» – закончил Тренер.
Под мерное постукивание лейтенант засопел. За окном была сплошная тёмная завеса, лишь изредка прерывавшаяся далёкими светлячками фонарей. Он разглядывал своё отражение, которое со скоростью поезда в окне следовало за ним.
«Что такое одиночество?» – думалось Ему. – «Почему оно всегда со мной? Даже в зале, даже рядом с Тренером всегда ощущал холодок от его потустороннего присутствия».
Поезд набирал скорость, амплитуда раскачивания увеличивалась и пьяный, завалившись в неестественно выгнутой позе, отвлекал от размышлений. Помогать не хотелось…
«Может одиночество – это проклятие любого, имеющего в жизни цель?» – отражение поднесло руку к лицу и почесало небритый подбородок. – «Целеустремлённость подразумевает наличие спутников, помощников, а не друзей… С друзьями одиноко не бывает. А были ли у меня друзья? Кто вообще такие друзья?»
Встречный поезд своим грохотом заставил интуитивно отпрянуть от окна. Светлые окна единой сияющей чертой проносились теперь перед глазами.
«У Тренера была цель, и у него были друзья, у отца была цель, и у него были друзья… Видимо всё зависит от самой цели… А если это цель, которой нельзя поделиться?»
Грохот оборвался также неожиданно, как и возник, от чего вернувшееся дремотное постукивание казалось глуше.
«Тогда одиночество – это когда нет возможности поделиться тем, что действительно для тебя важно – тем, что захватило тебя тайной страстью… Но оно тогда распространяется и дальше: уже нет привычки делиться и восторгом, и тем, что любишь, наплывом радости и просто необъяснимой грустью. Вроде и есть с кем, но не делишься… страшно. А что это за страх? Страх откровенности, уязвимости, ведь есть вероятность потерять контроль и тогда… станешь самим собой?» – открытие удивило… «Интересно, никогда не думал о своей слабой стороне… А перед кем мне можно быть слабым?»
Мысли, хаотично перепрыгивая одна через другую, толкались под усыпляющие сдвоенные толчки железных катков: «Открыться незнакомому таксисту, побыть собой со случайным попутчиком в поезде при закрытой двери в купе. Но от одиночества эти случайные люди не спасают… А чего я на самом деле хочу? Я хочу… не долга, не отношения земляков… Чего хочу я?»
Сомнение проехалось своим ядовитым дыханием по мятущейся душе: «Убить Пса? А тебе оно надо?»
«А мне оно надо?» – повторило вопрос сознание. – «Постоянно должен: должен жениться, заработать, родить, вырастить, убить… Тренер часто говорил: „хочу“. И если хочу, то должен только самому себе, но никому другому. Всё дело в „хочу“. Хочу ли я на самом деле убить?» Ответ напугал Его, так, что не осмелился даже мысленно проговорить непозволительные слова.
…В ночи пришёл дед. От вечерних сомнений не осталось и следа, только уверенность в истинности выбранного пути.
