3
«Жизнь – только щель слабого света между двумя идеально черными вечностями»
Бог Гипнос живет в пещере, откуда вытекает река Лета, и где встречаются день с ночью. Кровать его сделана из черного дерева, и сама пещера внутри тоже черная, потому что ни света, ни звука, ни движения там нет. Все спит. Но перед пещерой – на входе в нее растет великое множество маков, словно всполохи пылающих огней, видимых даже издалека. По словам Гомера, Гипнос находится на острове Лемнос, называемом островом сновидений, для которых имеются врата: одни из слоновой кости, через них выходят сновидения лживые, пустые, а другие – врата роговые, то есть, сделанные из рога, и они выпускают в мир сновидения правдивые, истинные.
Кирилл считал, что подобные описания лишь подтверждают наличие особого языка снов, который может быть метафорическим, мистическим или мифическим. Один ученый утверждал даже, что сон – это личный миф, а миф – это сон цивилизации. В любом случае каждый понимает его по-своему.
Раньше, например, считали, что загипнотизированный человек впадает в состояние сна, но на самом деле это не так. Гипнотический транс является измененным состоянием сознания, и оно не имеет ничего общего со сном. А говорят так для простоты, чтобы долго не объяснять, что происходит в момент гипноза, да и сложно это объяснить в двух словах. Но раз уж он вспомнил о гипнозе, то ниточка мысли привела его к началу, из которого она протянулась до наших дней.
Сын Гипноса – Морфей имел много сестер и братьев (об этом говорил Овидий). А Филостаратус описывал Морфея так: он был в белом и черном плаще с короной цвета слоновой кости, полной черных и белых снов – приятных и кошмарных. Что касается кошмаров, то этот вопрос возникал у Кирилла всякий раз, когда он сам видел их, просыпаясь от страха в холодном поту, и долго пытаясь уснуть, что иногда не получалось вовсе, и приходилось вставать, идти на кухню, чтобы выпить воды и немного успокоиться. Все его сны всегда были эмоционально окрашены, и если представить себе, что любая эмоция имеет свой собственный цвет, то получится абстрактная живопись. Но перед ним возникали не просто картины, а некая жизнь, в которой он существовал и чувствовал все, что может чувствовать человек в реальной жизни. Спектр эмоций у спящего человека весьма широк, однако страх превосходит их все вместе взятые. И происходит это потому, что еще на заре появления человека он был необходим ему для выживания, и эта, заложенная в генах программа, до сих пор срабатывает в нас, даже порой без надобности, не помогая, а напротив вводя в болезненное состояние. Кирилл знал об этом как врач теоретически, а как обычный человек – практически. Эта сильная эмоция особенно доставала его в момент сна, когда невозможно было ее контролировать. Во сне никогда нельзя убежать от того, кого боишься. И каждый раз ты не готов отреагировать как-то иначе, если этот страх предстает в образе монстра-чудовища, догоняющего тебя, и вот-вот готового уже схватить сзади, дотянувшись до твоего горла. Ты слышишь за спиной его дыхание и его запах, похожий на болотные испарения. Он так же знал, что в этот момент нужно остановиться, повернуться к нему лицом и распахнуть свои объятия преследователю, то есть, таким образом вступить с ним в контакт. Кирилл не помнил, откуда услышал об этом, как и о том, что все кошмары приходят из прошлого, в котором человек что-то оставил неразрешенным. А по его мнению многие из этих страхов тянутся из детства, когда психика наиболее восприимчива, и реакции на какие-то события слишком сильны, чтобы не оставить след в подсознании, и хотя со временем они были вытеснены чем-то другим, но не забыты. Впрочем, у Фрейда многое объясняется именно с этих позиций. Но Кирилл был больше сконцентрирован на том, как сновидения пытаются рассказать нам о чем-то, возможно, важном, и ему казалось, что они и сами стараются быть понятыми. Он, считал себя способным интерпретировать их, то есть, переводить на привычный язык, но не обольщался, что все получится сразу, и говорил о себе самом, когда у него не получалось: «фиговый ты интерпретатор, Кирилл», однако не сдавался в попытке найти путь к своим сновидениям. Он часто думал о феномене бега во сне: почему никогда нельзя убежать? И в голову приходило очевидное, лежащее на поверхности: с точки зрения медицины бег физически невозможен там, потому что в этой фазе сновидения происходит паралич мышц, о чем человек даже не знает, но его подсознание фиксирует, что это реально невозможно. И просыпаясь от кошмарного сна, Кирилл каждый раз говорил себе: «Как хорошо, что я проснулся именно здесь, где ничего подобного со мной не может случиться». Оно, конечно, так, но никто не знает, что произойдет здесь, хотя он в тот момент об этом не думал.
А сегодня ночью ему снился какой-то незнакомый город, в котором было совсем темно, и только некоторые балконы домов слегка освещались, поэтому он, хотя и с трудом, мог разглядеть, что на одном из них за небольшим столом сидели люди, а в руках каждого из них был бокал с красным вином. Лица он видел нечетко. Что они праздновали? Однако ему показалось, что вид у них был печальный. Значит, это не праздник, – решил он, проходя мимо этого балкона. Он шел среди домов, утопающих в полной тишине: ни машин, ни прохожих, что его почему- то нисколько не удивляло, как вообще не удивляло ничего. Он как будто не чувствовал себя здесь чужим, и принимал все происходящее, как естественное течение жизни, в которой оказался совсем неслучайно, потому что ничего случайного не бывает, в чем он был уверен, и более всего эта уверенность возникала у него в этом пространстве, которое было соткано из его снов. Кириллу казалось, что многое он уже видел раньше, но не мог вспомнить, когда и где именно это было. Так происходило с ним потому, что место могло измениться до неузнаваемости, к чему, конечно, привыкнуть сложно, но по-другому здесь не бывает. Это в дневном мире нам кажется, что от нас многое зависит, и ошибочность такой мысли заключается в том, что мы уверены, будто любая, выстроенная нами конструкция поведет себя известным образом, забывая о том, что механике подвластны только неживые предметы, а все живое не подчиняется ей. Впрочем, так же, как и нашим желаниям. Именно это он осознал в ночном мире, и, перенеся эту мысль в дневную реальность, удивился тому, что не ошибся. Но когда ночь уводила его за собой, он уже не думал об этом, потому что там от твоих мыслей вообще ничего не зависит, то есть, ты не можешь просто размышлять о чем-то абстрактном, так сказать, рефлексировать по поводу чего-то, философствовать отвлеченно. Твоя мысль здесь как бы материализуется и становится сразу действием, которое ты совершаешь, лишь подумав о нем. А если хочешь остаться в покое, останови свои мысли – просто будь, слившись с окружающей средой, как гусеница, похожая ни лист, висящий на дереве, составляет с ним одно целое. К этому нужно привыкнуть, и быть всегда начеку, это в дневном мире можно думать об одном, говорить о другом, а делать третье. Здесь ты отвечаешь не только за свои слова, но и за свои мысли. Хотя, утверждение о том, что мысль материальна, в дневной реальности не доходит до сознания то ли потому, что ее повторяют всуе, то ли потому, что никто не верит в это по-настоящему, воспринимая поверхностно как-то, и она проходит мимо, словно летящие в небе облака, никого не затрагивая при этом. Концентрация сознания – это не про наш мир. А там, куда он отправляется каждую ночь – всё иначе. Вот только что он блуждал по городу, и вдруг решил, что ему нужно на железнодорожный вокзал. И почти сразу оказался там. Но как обычно происходило с ним, когда видел этот сон, он опять опоздал на свой поезд. Всё повторяется: стоит ему выйти на перрон, как поезд начинает движение, а он изо всех сил бежит за ним, но тщетно. И снова – пустой вокзал, из которого он пытается выбраться, но вокруг – полуразрушенные стены, словно случилось землетрясение или война: стены, стены, стены… И неизвестно, куда идти. В руках его оказывается мобильный телефон, и он пытается кому-то звонить, но никто не отвечает. Не у кого даже спросить, как выйти отсюда. Ни души. Он совершенно один – никого не видно ни поблизости, ни дальше – никого на всем пространстве: вселенское одиночество. И глубокое переживание по этому поводу погружает его в полное неприятие того места, куда он попал и неприятие себя самого – такого беспомощного и ненужного никому. Именно это он чувствует, мучительно пытаясь уйти оттуда. И уходит – просыпается.
Этот сон повторялся часто и с какой-то математической периодичностью, он даже хотел вычислить ее, однако ничего не получилось. Кирилл старался интерпретировать свое сновидение, но, по всей видимости, не совсем правильно понял информацию, переданную ему, потому что сон продолжал сниться снова и снова. Он спрашивал себя: почему я не могу никому дозвониться там? И однажды понял, что стараясь выбраться из того места, он толком не знал, куда именно хотел бы идти, если бы ему удалось это сделать – выйти из лабиринта, который как будто удерживал его, и только пробуждение разрывало этот порочный круг повторяющегося сновидения. Колесо сансары. Интерпретируя свой сон, Кирилл вдруг понял, в чем причина: он не выстраивал своего будущего, а будущее – это то, о чем мы думаем сейчас, притягивая его своими мыслями к себе. По крайней мере, подобная интерпретация казалась ему логичной с точки зрения той реальности, в которой он просыпался. Стоп! – сказал он себе в этот момент, – как раз дело в ночной реальности. Это там мысль сразу переходит в действие, словно дает импульс материальному воплощению, а если ты не подумал ни о чем конкретном, то ничего и не может произойти: ты не мыслишь, куда хочешь двигаться дальше, и движения нет, потому что нет образа, за которым идет картинка, как проект твоего будущего. Значит, пока я не придумал свое будущее, мне приходится оставаться все время в прошлом, то есть, моей последней мыслью был вокзал: он воплотился, а дальше – пространство не получило никакой мысли, которая, как триггер, запустила бы материализацию моего движения в какое-то конкретное место. Да, во всем была своя логика. И ее он не всегда воспринимал, не понимая физических законов, существующих там, как, например, перемещение в пространстве с такой скоростью, которую трудно себе представить, а именно – со скоростью мысли: только подумал, и уже в той точке, в которую собрался попасть. Но уверены ли мы до конца, что в дневном мире мысль не создает нашу реальность? Может быть не так быстро, поэтому нам кажется, что материальный мир живет сам по себе, и мы никак не можем влиять на него, а по сути, влиять на свою жизнь, словно кто-то без нашего ведома готовит нам всевозможные события, а мы только принимаем то, что приходит: и хорошее, и плохое – как получается. Впервые он нашел некоторое соединение между, казалось бы, несовместимыми вещами: словно тонкий, качающийся мостик, перекинутый между двумя берегами горной реки. И Кирилл стал внимательнее относиться к странностям, кажущимися таковыми здесь, хотя там он их не считал такими, будто в тот момент целиком принадлежал тому миру. И только проснувшись, пытался понять, как будто переводил с одного языка на другой некий запутанный и сложный текст. Но в результате останавливался на том, что сравнивать можно что-то принадлежащее к подобному, а не синее с круглым. И закрывал глаза, чтобы вернуться туда снова и попытаться осознать это еще раз, будучи более сконцентрированным на своих ощущениях.
Он шел наугад, потому что как такового направления не существовало: ты, будто сам создавал то место, в которое тебе хотелось бы попасть. Нужно было только постоянно держать этот образ в голове, представлять его реальным до мелочей и точным до подробностей. Ты словно рисовал свою картину и потом жил в ней. Да, у него был там свой дом, но если он забывал что-то, попадая туда в следующий раз, можно было чего-то не увидеть в нем, потерять навсегда, и обнаружить некоторые изменения, которые он сам и мог создать, только забыл об этом. Там всё менялось очень быстро, как бывает во сне. Конечно, Кирилл называл это сном, а как по-другому он мог называть, оставаясь тем, кем он являлся, проснувшись в своей квартире, в своем городе. Или тогда он должен был признать, что всё видимое им вокруг – иллюзия. Как по Фрейду – метод свободных ассоциаций, то есть, изучение бессознательного, в процессе которого, испытуемый индивидуум говорит спонтанно обо всем, что в данный момент приходит ему в голову, невзирая на то насколько это может казаться абсурдным.
Кирилл хорошо усвоил, по каким признакам можно считать, что ты находишься во сне. Это было обязательным условием для того, чтобы оставаться нормальным человеком, в его понимании. Да, во всем существуют свои правила, и состояние сна не исключение. Первым из таких правил является отсутствие контроля над своими действиями, то есть, ты просто наблюдаешь, будто смотришь какой-то фильм, иногда – сериал, как случалось у него со сновидениями, которые уносили его в Древнюю Грецию – в храм Асклепия. Затем – наличие необычных ситуаций, невозможных в реальности. Но прежде всего отличием сна от действительности было нарушение логики и законов физики. Именно оттуда исходила та самая необычность происходящего. Казалось, что все было оторвано от всякой почвы, будто парящее в пространстве, которое в свою очередь тоже ни к чему не было привязано, потому что там не имело значение, где верх, а где низ (наверное, для того, чтобы не отвлекать внимание от главного). Что при этом являлось главным, определял сам сновидец, ведь сон предназначался исключительно ему. Так считал Кирилл. Но чтобы не запутаться среди этих параллельных миров, необходимо было четко понимать, где ты находишься в данный момент. Подтверждением того, что это сон, являлось так же и внезапное появление каких-то персонажей, взявшихся, будто ниоткуда. Ну, и необычным было само восприятие всего этого с точки зрения эмоций, которые могли быть слишком яркими и даже несколько преувеличенными. Отличием от бодрствования было и отсутствие связи между ситуациями, например, неожиданная смена места действия, да и вообще – этой связи не существует ни в чем. Всё происходит будто само по себе. Может поэтому во сне не запоминаются какие-то детали? Слишком быстро все меняется. Да, это Кириллу казалось самым необычным, и оно выражалось в ощущении времени, то есть, в его сжатии, когда все происходит как по щелчку пальцев, или, напротив – в его расширении. Тогда тебе кажется, что это похоже на замедленный кадр, который проплывает перед тобой тягуче, медленно. И в том, и в другом случае выглядело это странно. Но какие-то вещи особенно впечатляли его, например, ощущение смены реальности, потому как сами сновидения казались ему настолько настоящими, что пробуждаясь, он иногда впадал в некую прострацию, в психический шок от того, что вокруг все выглядело не так, каким было только что. И требовалось какое-то время, чтобы прийти в себя и ощутить почву под ногами. Проще конечно считать, что сны – это всего лишь иллюзии, но для Кирилла такой вариант не годился и не являлся чем-то само собой разумеющимся. Он называл свои сновидения путешествиями, куда отправлялся каждую ночь, как в неизвестное пространство, в котором существовала некая своя жизнь. Но невозможность найти точки пересечения ее с той реальностью, где он находился большую часть времени, не давала ему успокоиться. Хотя, следуя логике, он понимал, что всё правильно: есть сон, а есть явь. Но здесь как раз можно было запутаться и с легкостью угадить в сети даосизма, в котором уравнение сна и реальности разрешается таким образом: к жизни нужно относиться как ко сну, но и ко сну необходимо тоже относиться как к реальности. Для него было понятнее объяснение с точки зрения физики. В частности Нильс Бор в квантовой механике сформулировал свой знаменитый и замечательный закон дополнительности, гласивший: для того, чтобы объективно и адекватно описать какой-нибудь объект действительности, требуется одно условие: необходимо, чтобы он был описан в двух противоположных системах описания. Кириллу казалось, что как раз сон и явь – есть те самые противоположные системы. Он знал, что когда человек видит сны, активным является правое полушарие мозга, отвечающее за образное мышление. Именно на языке образов сны разговаривают с человеком, надеясь, что он ему понятен, но мы, в отличие от наших предков, разучились мыслить образами. Однако если предположить, что мы живем одновременно в двух мирах: во внешнем и внутреннем, то многое становится понятнее. Внешний мир человек познает с помощью органов чувств: пяти или шести (у кого как получается). А то, что мы познаем без них, представляет собой наш внутренний, психический мир, наше сознание. Проявляется этот мир у всех по-разному. Для кого- то – это интенсивная мыслительная активность, а для других – творческие грезы вроде придумывания каких-то сюжетов, а по сути – новых миров, кажущихся кому-то такими же реальными, как и тот, в котором он живет. Правда некоторые реалисты и материалисты утверждают, что все это мешает и отвлекает от насущных проблем. А скептики и циники от медицины скажут, что препарат амитриптилина по 1 таблетке каждые 8 часов создадут вам полную иллюзию грез наяву. То есть, они считают таких людей элементарно больными. Но Кирилл был уверен, что все сложнее и от этого интересней. Для него это было задачей с множественными неизвестными, и он не торопился найти ответ. Ему нравился сам процесс познания, ибо жизнь дана именно для этого, иначе она теряет смысл в том высшем понимании, о котором мы редко задумываемся, потому что все время спешим получить то, что желаем. А желаний – великое множество, и пока все их осуществишь, вполне возможно, что не останется времени для того, чтобы подумать о чем-нибудь другом.
Для него дневная жизнь, то есть, сознательная, дополнялась ночной стороной, которая представляла собой сон, но кто-то воспринимает ее как фантазию, иллюзию. Однако у Луны тоже две стороны, и одна из них – невидима, следует ли считать, что ее не существует? Так и со сновидениями, в которых происходят иногда странные вещи. Варианты этого различны, а суть одна: инсайд – озарение – пронзительное попадание прямо в яблочко – внезапное прозрение. Но в идеале подобное случается не так часто, как хотелось бы. Остальное время уходит на то, чтобы просто выживать в реальном мире. Может показаться, что Кирилл был оторван от него и зациклен на своих снах, но на самом деле сновидения являлись для него чем-то вроде творчества, отдушины. Он как будто расширял границы той реальности, в которой материалистическое восприятие действительности считается единственно возможным, исходя из физических законов этого мира. У Кирилла каким-то образом получалось существовать как бы в двух измерениях. Сомневался он только в одном: являлось ли это все-таки способностью создавать новые миры или всего лишь способностью их видеть во сне. Тогда возникал другой вопрос: кто же их создавал, если не он сам?
Да, везде существуют свои правила, в том числе и в тех мирах, о которых мы ничего не знаем. Но в меньшей степени эти правила касались сновидцев и сталкеров, то есть, людей, имеющих большой опыт на пути познания сновидений. Себя же самого он считал не столь продвинутым адептом, а находящемся в начале этого пути, хотя природная скромность, а точнее сказать – непомерная предвзятость к себе не способствует объективному отношению к своим способностям. Но отличия сновидца от сталкера он понимал достаточно хорошо, как ему казалось. Первый – это человек, который способен не только путешествовать в своих снах, но еще изменять, происходящее вокруг: как бы переписывать сценарий сновидений, а по сути – действовать там осознанно, потому что для него мир снов – это особая реальность: ключевое слово – реальность. И сами сновидцы остаются не просто наблюдателями, но участниками, способными анализировать, исследовать то, что видят, или, как называл это Кирилл, интерпретировать. Он предполагал, что возможен контакт сновидца со своей душой, и то, что она рассказывает ему о будущих событиях, которые произойдут в его жизни. А почему бы нет, если слово душа заменить другим понятием, более подходящим для человека с научным складом ума? Можно сказать и так: функция сна – открывать портал для связи со сверхъестественным. Или, как сказал Галилей о сне: «скинуть помеху материи». В любом случае это некое переходное состояние, – думал Кирилл. Но при этом сновидец прекрасно осознает то, что находится во сне. Кому-то из них удается получать информацию из своего подсознания, недоступную в состоянии бодрствования. Таким образом, расширяя сознание, сновидец раздвигает границы внутреннего мира, и, утончаясь, они, в конце концов, размываются вовсе. Тогда ему открывается то, что раньше он не мог увидеть в силу своей внешней закрытости, приучившей его выхватывать своим зрением только то, что было ему необходимо для определенных целей, которые он выбирал сам. Да, мы выбираем тот мир, который нам по какой-то причине близок, может быть, всего лишь на данном этапе. И с этим ничего не поделаешь, пока ты не захочешь что-то изменить в своей жизни. А для этого приходиться что-то изменять в себе самом. И на это не каждый способен решиться. Но сновидец выбирает именно этот путь, и, становясь более чувствительным к тому, что окружает его, он начинает видеть цвета ярче, более чутко слышать звуки и замечать такие детали, которые раньше не заметил бы вовсе. Это и есть – искусство сновидения. Но некоторые сновидцы по своей природе прирожденные сталкеры. Отличия между теми и другими существуют, но основной критерий, по которому возможно определить, кто есть кто – это время самого сна. Например, сталкеры не остаются в осознанном сновидении больше 15-ти минут (обычно это длится 3–5 минут). Порой они испытывают сложности в том, чтобы войти туда. А иногда их просто выкидывает оттуда, и это тоже говорит о том, что он не сновидец, для которого все окружающее – есть сон, грубо говоря – всё есть глюк. И получается, в его интерпретации, что и сама жизнь – это некий наркотик, вызывающий иллюзию реальности. А для сталкера напротив всё является сверхреальным, даже сон. Он больше верит тому, что чувствует, и доверяет своим ощущениям, в отличие от сновидца, который не убирает полностью свой контроль, но даже при наличии внутреннего контроля, он способен взаимодействовать с персонажами своих ярких сновидений, а также испытывать глубокие переживания, такие как страх, радость, счастье. Он может физически чувствовать боль, холод или жару, и после пробуждения продолжает ощущать влияние своего сновидения на настроение и на свое поведение, как будто сон еще продолжается. Кирилл не мог определить себя ни к одной из двух категорий, потому что в его случае что-то было от сновидца, а что-то от сталкера, однако в целом у него не получалось полностью отклониться ни в ту, ни в другую сторону. А может он останавливал свое внимание каждый раз на чем-то одном, не понимая, что не существует этого одного, исходя хотя бы из версии, что мир, как и сам человек – многомерен. Кирилл же ориентировался на то, что было понятным для него и совпадало с его представлениями о реальности. Он давно выучил, что в ней возможно, а что нет. Конечно, у каждого из людей существуют личные границы, за которые он боится выходить, как за красные флажки. Но в своих мыслях Кирилл все равно представлял, как это может или могло бы быть: то ли догадывался о чем-то, предполагая даже самое невероятное в своих фантазиях, то ли какую-то информацию получал из своих снов, забывая со временем об этом. Да и часто ли мы задумываемся над тем, откуда пришла к нам та или иная мысль?
Но Кирилл не мог не заметить того, что часто умные мысли приходили к нему после пробуждения. Да, он знал, что Менделееву приснилась его таблица, знал и о других случаях таких ночных прозрений. Однако с собой никак не связывал это, оставаясь на всякий случай реалистом не по вере своей, а скорее из осторожности отклониться слишком резко в противоположную сторону, где было больше неизвестного и необъяснимого, а он любил ясность. К тому же не забывал о заветах Нильса Бора – о его двух системах описания чего-либо.
С таких позиций он подходил и к понятию двойника. Он четко представлял, что это – нечто большее, чем сам человек – его высшее «Я», с точки зрения философии. И что оно находится внутри человека или одновременно и внутри, и вовне. Если обратиться к магии, так сказать, абстрагируясь от материализма, то там это называется именно двойником. А в христианской религии – это Ангел-Хранитель, по сути – посредник между человеком и Духом. И в том, и в другом случае всё сходится: если обобщить, то это – помощник. Но для чего вообще он нужен? Кирилл, как ни покажется парадоксальным, снова связывал это с физикой, а точнее – с энергией: он каким-то шестым чувством, интуитивно понимал, что нельзя общаться непосредственно с Духом (в христианской лексике), по причине слишком высоко-вибрационной энергии, которая просто может разрушить человека. В его представлении логично выстраивалась такая структура: Личность – Двойник – Дух. Но Кирилл не собирался спорить с Создателем, не понимая до конца всей сложности законов Вселенной. И даже не претендовал на подобное знание, представляя, на какой ступени развития он находится сам в этой системе координат высшего порядка.
Однажды ему приснился сон, хотя, он думал, что не спит, и до сих пор не уверен – в каком именно состоянии находился тогда. Вначале ему показалось, что пол возле кровати, на которой он лежал, стал светиться, вернее, та часть пола, которая была рядом с кроватью, выглядела светлее остального, и этот свет немного вибрировал. Кирилл закрыл глаза, подумав, что это как-то связано с его усталостью, и что ему все почудилось. Но не захотел открывать глаза, чтобы проверить – так ли на самом деле. Неизвестно сколько прошло времени до того момента, когда перед ним возник человек, который назвал себя его тенью, отделившейся от тела несколько веков тому назад, когда сон отделился от реальности, хотя когда-то это было одно непрерывное состояние человека.
– Оно и сейчас такое же, – сказал он, но люди теперь вынуждены следовать только одному варианту происходящего. Это и есть потеря рая, проклятие, наказание человека – не знать истинной картины мира, известной Всевышнему.
И только прозвучали эти слова, и только Кирилл хотел спросить, как же эта тень нашла его, и где она находится, что он ее никогда не видит, как зазвонил мобильник. Он сел на постели, и стал смотреть на то место, где видел свет на полу, но там ничего не было. Да, человек точно стоит ближе к животному по шкале вселенского разума, – подумал он, – однако от нас многое зависит, ибо есть два пути на выбор: эволюционировать или деградировать, а другого не дано. Наблюдая за тем, как с этим справляется современное человечество, он не испытывал ни малейшего оптимизма, склоняясь к последнему варианту, и предрекал закат разума в полной степени, если не произойдет что-то невероятное: не потекут реки вспять и небеса не падут на землю. У него было впечатление, что некоторая часть человечества элементарно занимается саморазрушением, а с точки зрения психологии и даже психиатрии – это сильно смахивало на нежелание жить. Иначе, зачем нужно было бы разрушать заложенный в генах код, а, по сути, программу на продолжение рода и воспроизведение себе подобных? Только критическая ситуация могла выбросить из ствола мирового дерева тупиковую ветвь развития, которая никуда не ведет, и достигнув какого-то уровня, уничтожит саму себя. Патология. Безумие. Массовый психоз, накрывающий иногда человечество, о чем свидетельствует история, и то, что настигает мир сейчас. Он имел в виду этот нарастающий тренд на искусственных созданий, которых сама природа отторгнет рано или поздно за ненадобностью. Любое сумасшествие, возведенное в норму, губительно для человеческого рода. У Кирилла не было никаких сомнений по этому поводу, лишь одно сожаление. Европа начала с Ренессанса, а заканчивает вырождением, – думал он, испытывая тяжелые чувства, которые тут же пытался заглушить, словно выпить обезболивающий препарат: «Мир вернется к себе. Мир придет в себя. У него нет другого выхода, чтобы сохраниться». А все эти слова о свободе личности и о праве делать со своим телом все, что захочется, исходя из этой самой свободы, он считал отмазкой, которая маскировала слабость и зависимость человека от навязанной ему программы. Он, конечно, не способен осознать ее в силу той самой деградации, на путь которой ступил однажды, посчитав, что он-то как раз круче других – веривших природе и Господу Богу. Он сам себе – творец. Но это не просто ошибка, это – вызов нормальности. А по большому счету – отрицание себя самого, как создания мыслящего и духовного. Такие игры для Кирилла были непонятны, потому что есть вещи в этом мире, с которыми нельзя играть, так как это опасно для жизни. Ребенок тоже считает себя свободным, когда хватается за спички. Благо есть родители, способные остановить его. Но сумасшедшего остановить нельзя, потому что он живет уже в другом мире, а в логике того мира, все, что он делает – нормально. Возможно Россия – это новый ковчег, где смогут спастись те, кто еще не отвернулся от Бога, – думал Кирилл, хотя раньше он и сам не слишком верил в Его существование, но размышление о свободе личности заставило его задуматься над тем, существуют ли какие-то внутренние, моральные границы для нее.
Наверное, не случайно Кирилла отнесло от размышлений о двойнике в эту опасную тему свободы, которую каждый понимает по-своему. Но для него вся эта гендерная неразбериха имела довольно простое объяснение. Известно, что в человеке находится и мужское, и женское начало, не в равной степени, конечно, а по гендерному признаку: если ты женщина, то логично, что в тебе присутствует по большей части женское начало, а если мужчина, то – мужское, и это выражено в твоем физическом теле. Но с психикой всё немного сложнее, потому что она иногда слетает с катушек и уводит за собой гормоны, или это происходит в обратном порядке, трудно сказать. Кирилл все-таки имел в виду здорового, в этом смысле, человека, говоря о двойственности. Главное – не впадать в психоз по поводу этого естественного свойства, и не делать вывода, что ты – не такой, как нужно. Все дети в игре случайно обнаруживают и свою разность с другими, и свою похожесть, им это просто интересно, как все, что их окружает в новом мире. И если в дореволюционной России малышей любого пола до трех лет одевали в платьица, то это вовсе не значило, что из них делали девочек. Некоторые мальчики любят играть в куклы, а девочки – в машинки, и это тоже ровным счетом ничего не значит, кроме того, что дети в своей психике находят и то, и другое, им интересно быть разными, как интересно повторять что-то за взрослыми, копировать других людей, как бы примеряя к себе всевозможные образы. Со временем эта двойственность сглаживается, а в возрасте, когда пол заявляет о себе достаточно громко, все эти детские игры и эксперименты заканчиваются, и природа берет свое. Безумием является то, что на западе уже разрешают менять пол в детском возрасте, не понимая, что ребенок еще только начинает познавать мир, включая себя самого в его систему, пытаясь лучше понять существ, имеющихся здесь, сближая себя с ними. Поэтому может сказать, что он котик или медведь и даже птичка, или какой-нибудь предмет. Он так познает мир: на ощупь, на вкус, на причастность себя самого к нему. Так просыпается в нем его собственное «Я», так проявляется человек: существо и физическое по своей природе, и духовное одновременно. А то, что происходит в свободном от разума мире, уничтожает личность, оставляя человеку всего лишь тело, с которым можно делать всё, что угодно: душа как бы исключается за ненадобностью, а тело превращается в биоробота без нее. И то, что раньше считалось патологией, например, гермафродит, становится нормой, и даже страшнее – становится высшим проявлением свободы, вроде как исключительностью, и пропагандируется это именно из этих позиций. Но он смотрел на все это еще и с точки зрения врача, понимая, что у природы тоже бывают сбои, которые могут изменить что-то. Подобные патологии встречались во все времена. Да, поломки бывают в человеческом организме, но в большой мере это пропаганда определенного образа жизни. И такое отклонение не является чем-то новым, ибо это было одной из причин падения Римской империи. Конечно, ее разрушили варвары – дикие племена, но вначале она стала гнить изнутри: там было все – от однополой любви до педофилии и кровосмешения – всё, что только могла придумать извращенная фантазия, подпираемая той самой свободой без границ, за которую сейчас ратуют те, кто пытается убедить всех, что это – верх человеческой цивилизации. Кирилл считал, что это – самый низ, ниже которого уже падать невозможно. И если ребенку с детства говорить о том, что все так и должно быть, то он поверит в это. Зачем в том свободном мире называют нормальных детей «неопределившимися», предлагая ребенку выбрать – кто он: мальчик или девочка? Зачем ему выбирать, если природа сама выбрала за него по факту его рождения в этом теле, заложив гендерное качество еще в эмбрион, и уже на УЗИ в небольшой срок беременности можно увидеть – кто это: мальчик или девочка. Все остальное от лукавого. Может быть, у кого-то табуированные мозгом границы более размыты в силу каких-то психических причин, но природа все-таки наложила табу в своем коде, чтобы не нарушать основную функцию существования – продолжение рода. Любые другие варианты – это добровольная кастрация, а по сути – самоуничтожение вида, в данном случае – человеческого. И, конечно, внешнее давление на психику является той самой программой, которая запускается с определенной целью, находя лазейки, через которые можно пробраться и надавить на нужные точки, а вернее, комплексы. Например, человек, не представляющий из себя ничего ценного, как личность, стремится почувствовать себя не таким, как все: стать круче других.
Нормальность становится атавизмом, и так это будет провозглашено в будущем непременно, если не остановить эту болезнь, – думал Кирилл, понимая, что это такая же болезнь, как наркомания или алкоголизм. По его мнению, в тех болезнях смыкаются два комплекса воедино: желание выделиться из общей массы, показать, что ты особенный, не такой, как все, и желание умереть, потому что никто не заметил твоей уникальности. Но есть еще одна причина: несозревшая личность, и потому особо подверженная внушению. Если тебе сегодня скажут изменить свое тело, то завтра тебе повелят забыть о том, что у тебя есть душа. Хотя, порядок действия все-таки обратный: вначале идет влияние на разум, дух, а затем уже на тело, которое без первого – является только набором костей и мяса, потому что управляет всем этим сознание, а если оно отсутствует, то управляет чужое сознание, а ты лишь исполняешь его приказания. Но он все равно старался смотреть на это с точки зрения врача, понимая, что нельзя отрицать существование людей, желающих быть не тем, кем их создала природа. И это не всегда совпадало с веселым балаганом всевозможных парадов, где были представлены различные варианты полов. С одной стороны было так, но с другой все выглядело совсем иначе: одиночество, депрессия и как последняя стадия – суицид, когда подобного человека отвергали родители и близкие люди. Трудно понять, почему природа так отыгрывается на них, но Кирилл предполагал, что чаще всего это связано с психикой: человек не принимает свое тело, а если глубже – он не принимает себя, и это отторжение приводит к одиночеству, депрессии, и, в конечном счете, к отрицанию самой жизни. Кирилл думал, что если бы это шло только от физиологии, то можно было бы проверить содержание определенных гормонов, например, тестостерона, то есть, мужского полового гормона, который отвечает за развитие внешних гениталий. Женских гормонов несколько, но эстрогены ответственны за формирование женских половых признаков. Однако эти гормоны есть и у мужчин, поэтому все зависит от концентрации их в крови. Ему было известно, что синтез этих половых гормонов находится под контролем гипофиза и гипоталамуса, что, конечно, сложно объяснить обычному человеку. Но с медицинской точки зрения, повышенная концентрация того или другого гормона может возникнуть при различных патологиях, таких как: заболевание надпочечников, щитовидной железы, яичников и других органов. Так что вполне возможно, что это не какой-то свободный выбор свободного человека, а элементарная болезнь, вызывающая этот гормональный сбой, и ее нужно лечить, как можно раньше. Но это вариант, связанный с физиологией, а есть еще и другая причина, связанная с изменением психического состояния человека, когда ему может прийти в голову мысль, что он родился не в том теле, потому что оно не соответствует его представлению о себе самом. А чаще всего происходит соединение и того, и другого варианта. Но в любом случае – это болезнь, как считал Кирилл. И не видел причины в том, чтобы не изучать такие явления, списывая все только на пропаганду, которая, конечно, усугубляет имеющиеся отклонения в организме, но дело не только в ней, как пытаются это представить, отодвигая, таким образом, попытку помочь. И вместо того, чтобы как-то воздействовать на сбой в гормональной системе, человека начинают переделывать, закачивая в него эти самые гормоны в еще большем количестве, а затем, вмешиваясь уже хирургически для того, чтобы он обрел свое «счастье». Но ведь есть случаи, когда пребывая многие годы в измененном теле, человек вдруг понимает, что ошибся. И тогда? Кирилл считал, что отрицание своего тела – это, прежде всего, сигнал о каких-то внутренних проблемах человека. Поэтому он был противником раздувания на эмоциональном уровне того, что касалось трансформации пола, не считая это прорывом в медицине. Лучше было бы посмотреть в глубины человеческой психики, особенно в наше сумасшедшее время, перед лицом которого человек оказывается слаб, не в силах защитить самого себя от того, чтобы не быть втянутым в его воронку, будто в черную дыру.
Вот почему двойник имеет такое значение, – думал Кирилл. Мой двойник, по сути – я и есть, но в высшем своем проявлении, и он способен остановить меня от необдуманного шага, ведущего в бездну. Так он считал, и в этом был не одинок. Утверждение о том, что мы имеем несколько тонкоматериальных энергетических тел, относится не только к эзотерическим учениям, но, опять же, к физике. Неизвестно, что проще: объяснить это с точки зрения магии или опираясь на науку. В любом случае окажется, что человек – это единая энергоинформационная сущность, состоящая из тел, имеющих различные уровни материи: от низшей, то есть, физической до уровня чистого разума. В наличие самого энергетического тела верили не только древние египтяне, мумифицируя усопших, но и наш известный хирург Н. И. Пирогов. Кириллу было интересно еще со студенческих времен, как этот человек – основатель русской школы анестезии, превративший хирургию в науку, материалист, пришел к одушевлению Космоса и к убеждению того, что существует разумная Вселенная, которая «думает нашими мозгами». Человек, родившийся в 1810-м году, мог мыслить так и говорить так: «…мой мозг и весь я сам есть только орган мысли мировой жизни». Человек – всего лишь прибор? Или, как считал он, что его организм – это «прибор, составленный… из атомов», а «разумная энергия» находится в постоянной связи с нами, и это она заставляет нас думать и творить. Кирилл не ожидал, что хирург, анатом, не нашедший душу в органах, вдруг отыскал связь человека с Космосом, и пытался как-то объяснить это, придя, в конечном счете, к Богу. Да, все это совпадает с бессмертной душой в христианской религии, просто сказано другими словами. Когда тело физически умирает, все созданные в процессе жизни энергии собираются вместе в подготовленное духовное поле, которое уже может существовать само по себе на промежуточном плане. Заглядывать дальше: что там – за промежуточным состоянием Кирилл даже не помышлял, ибо не было ни единой мысли в этом направлении, а играть в предположения – это для фантастов, каковым он себя не считал. Но для него не имело большого значение, как называется это второе Я: двойником, энергетическим телом или тенью, иногда выходящей наружу, когда мы видим ее, например, на стене дома, освещенной фонарем, но обычно она невидима, и находится внутри. О ее существовании он догадался, когда пытался объяснить себе: что такое внутренний диалог. Зачем я все время словно разговариваю с кем-то, считая, что с самим собой? Люди придумали это для самоуспокоения, не умея объяснить, что происходит на самом деле. Для чего нужно проговаривать свои мысли в уме, как будто мы кому-то рассказываем о том, что собираемся сделать, считая, что это такой способ мышления. А по сути, мы советуемся со своей тенью. Или это и есть то самое мировое сознание, о котором говорил Пирогов? Сознание, которое стало «моим индивидуальным посредством особенного механизма, заключающегося в моих нервных центрах». Какая- то хирургическая метафизика, – думал Кирилл, считавший всегда, что хирург может быть только материалистом, сталкиваясь с живым и мертвым телом, и прослеживая необратимые изменения такого перехода из одного состояния в другое. Однако ему самому это не помешало интерпретировать свои сны и размышлять о таких вещах, о которых 200 лет тому назад размышлял хирург Пирогов. Если бы мы были одиноки, так сказать, венцом творения, то никакой внутренний диалог нам был бы не нужен. Удивительно то, что древние люди, не умеющие говорить или еще не имеющие своего языка, жили как будто интуитивно: просто знали откуда-то что делать, и делали, не убеждая себя в правильности этого знания. Оно приходило к ним напрямую из информационного поля, как сейчас сказали бы мы. Кирилл полагал, что эти люди были подобны детям, которые именно так и живут в первые годы своей жизни. Он называл это подключением к истокам. Но что это такое объяснить не мог, видимо потому, что на то оно и высшее, что не имеет названия на таком уровне и на той частоте, на которой находимся мы.
Он где-то читал, что некоторые двойники могут выглядеть как люди, а другие – как нечто абстрактное. И существовали известные личности, которые сталкивались с подобными феноменальными явлениями. Энергетический дубль может мгновенно перемещаться от физического тела, не уходя далеко, и находясь в пределах нашего мира. Но так же быстро он может покидать его пределы и уноситься в любой из параллельных миров. Кирилл в этот момент вспомнил о своем перемещении во сне и засомневался: кто именно находился в храме Асклепия или в том странном городе без света, и на вокзале, и в других местах? Так кто же это все-таки был? Энергетический дубль, похожий на меня, как две капли воды, как брат- близнец? Или картинка возникает исключительно в моем мозге, как мысль, которая обретает вначале образ, а затем уплотняет его, делая привычным для восприятия? Игры разума? Но ему было известно, что поэт Байрон сталкивался с подобным явлением, потому что сам говорил об этом: «Не сомневаюсь, что мы можем… раздваиваться, причем возникающий при этом вопрос о том, какой из близнецов в данное время действителен, а какой нет, представляю на ваше решение». Он оставил это на мое усмотрение, – усмехнулся Кирилл, вспомнив слова Байрона, которым раньше не стал бы слишком доверять, считая, что все поэты – экзальтированные мечтатели. А теперь он сам наблюдал нечто подобное в своих сновидениях, как, например, тень похожую на него самого в комнате сна, находящуюся в храме Асклепия. Он долгое время старался не думать об этом, словно ничего странного не произошло, хотя сразу заметил большое сходство с собой. Но, не найдя этому никакого объяснения, предпочел считать, что ему показалось. Люди часто поступают именно так. Но что же это все-таки было? – возвращался он к этому вопросу, спустя какое-то время. Дубль, который неотличим от моего физического тела? Кирилл почти был уверен теперь, что именно за счет него происходят все эти парапсихические явления (говоря научным языком), а на самом деле – ясновидение, путешествие во времени за пределы нашей реальности. Во сне ли? Наяву? Это как посмотреть. Ведь этот мир – всего лишь один из множества существующих миров. Всего лишь один вариант, который мы вынуждены выбирать. Да, он часто думал об этом и приходил к выводу, что все зависит от степени духовного развития личности. А если человек – существо многомерное, то он может в одно и то же время находиться в разных мирах. Очевидный пример: я нахожусь дома, в своей постели, в своем городе, в своей реальности, и в то же самое время я нахожусь во сне, где все иначе и сам я несколько другой. Во сне ли это происходит или я перемещаюсь в параллельный мир, который для собственного успокоения называю сном? Защита моей психики – как железобетонная конструкция. И эта, так сказать, «эгосистема» превращает человека в биоробота, который действует по определенной программе. Кем именно определенной? Вопрос в никуда. Но это подтверждается самой жизнью. Кирилл замечал, что события довольно часто повторяются, и кажется, что это уже было раньше, только в этом спектакле менялись действующие лица, а не сами события. Отсюда получалось, что он как будто бегает по кругу, как цирковая лошадь. Но если наш мир целиком и полностью материален: вода – это вода, трава – это трава, камень – это камень и ничего большего, то возникает такой парадокс: все существует только в том случае, если я это вижу. А существует ли оно вне меня – наблюдателя? Как материалист Кирилл считал, что существует. Но… И это «но» выдавало его с потрохами, сдувая как пыль весь его материализм: явление без наблюдателя существует, но не так, как с ним, потому что любой человек – наблюдатель, а любой наблюдатель изменяет явление или предмет самим фактом своего наблюдения, потому что он смотрит на все как бы через себя самого, и он в этом смысле является творцом своего собственного мира. Без его внимания не существует ничего, или существует нечто – то самое «ничего» вне контекста. И камень не существует как камень, пока я не обращу на него внимания, – думал Кирилл, уточняя для верности: он не существует лично для меня, потому что я вижу мир, исходя из многих причин, повлиявших на мое восприятие, то есть, я вижу его по-своему. Не бывает какого- то чистого, исключительного, объективного наблюдателя. Все зависит от того, кто именно смотрит и какую цель при этом преследует. Может быть, он просто пялится на что- то, как обычный зевака или воспринимает с сочувствием, или заинтересованно, в силу каких-то своих целей. Ничего не существует вне нас самих: в отсутствии моего внимания это – нечто неизвестное мне. Сколько всего проходит мимо меня просто, как фон, – думал он, – сколько ненужного, пустого, и столько важного и необходимого, которое я пропустил, не заметил. Но самое странное – это моя память, она работает по такому же принципу: если я что-нибудь или кого-нибудь забыл, то этого нет более для меня. А было ли? Но тогда можно уйти еще дальше в своих рассуждениях, – считал Кирилл, – я сам существую только в тот момент, когда наблюдаю, то есть, проявляю интерес к чему-то или к кому-то, имею намерение – внимание, и в этом осознаю свое собственное пребывание в этом конкретном мире. Я, как ребенок, каждый раз вижу его впервые, потому что меняюсь сам, и значит, для меня тоже что-то меняется, словно имеется между мной и этим миром некая взаимная связь. Еще это называется контактом (как в электричестве: есть контакт – есть свет), есть контакт – есть жизнь. Существует физическая смерть, но бывает еще духовное разложение – та самая деградация – тот второй вариант из двух возможных – второй путь, но в данном случае это скорее тупик.
Конец ознакомительного фрагмента
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
