Интерпретатор

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© В. Орловская, 2025

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2025

* * *

«Я похож на человека, который проспал полжизни, а теперь пытается узнать, кем он был, пока спал».

Дэниел Киз

1

«Люди никогда не видят то, существование чего им кажется невозможным».

Терри Пратчетт

Вчера вечером, перед тем как лечь спать, он забыл закрыть шторы, хотя всегда делал это уже автоматически: обычное движение – одно из многих, совершаемых нами без всякой мысли, просто на каком-то физическом уровне. Если такие моменты попытаться отслеживать, то окажется, что человек довольно примитивное существо, ведь большее из того, что он делает, является всего лишь привычкой, дрессировкой своего собственного тела. А философы несколько преувеличивают его значимость: «Человек – это синтез бесконечного и конечного, временного и вечного, свободы и необходимости», как сказал Кьеркегор. Кирилл старался не слишком углубляться в это, считая, что жизнь на самом деле гораздо проще устроена. Но проснувшись утром, он удивился: первым, явившимся перед его глазами, был снег, падающий большими белыми хлопьями – снег, за которым ничего другого не было, не существовало как будто более ничего, кроме этой картины в окне. И если бы не болтающиеся по краям окна шторы… И к тому же, если не перемещать свое внимание на какие-то предметы, а, не отводя взгляда, смотреть только перед собой, то можно было бы решить, что ты проснулся в каком-то другом мире, о котором тебе ничего неизвестно. А ему и не хотелось отводить взгляд, словно это снежное падение завораживало его. И эта абсолютная тишина движения снежных потоков погружала в такой покой, какого он не испытывал никогда раньше. Просто дышать и быть: не вставать, не спешить, ничего не хотеть – всё уже случилось. Я проснулся: я сплю, – подумал он, или эта мысль пришла к нему оттуда, где берет свое начало этот бесконечный снег. Ведь должно же быть начало? А если в бесконечном мире нет ни начала, ни конца? И только здесь – в нашей реальности существуют такие понятия. Они заданы, вроде некой точки отсчета, будто для того, чтобы оттолкнуться ногой от берега и уплыть в эту жизнь, где тебе суждено было появиться и существовать в определенном пространстве, огороженном от других пространств, но ты предназначен именно этому или оно предназначено тебе. И невозможно за него выйти. Ни-ког-да.

Он вспомнил, как недавно прочитал у Колриджа: «Что если вы заснули и увидели сон, и что если в этом сне вы полетели на небеса и там сорвали прекрасный неземной цветок, а когда проснулись, этот цветок был у вас в руке? Что тогда?». В то время эта фраза вызвала в нем совсем другие чувства: он усмехнулся и сказал: «Бред какой-то, но с точки зрения литературы – красиво, конечно». Почему же сейчас его так поразила эта мысль? Что случилось такого необычного за одну ночь? Ничего. Зазвонил будильник, и он открыл глаза, и больше не закрывал их, как ему казалось. Конечно это так, иначе не приходили бы подобные мысли, потому что во сне я не думаю, – говорил он, будто убеждал в этом самого себя. Но все происходило только в его голове, а весь он уже находился под плещущими потоками, стремительно падающими из душа на его тело и обнимающими своим теплом. Он стоял под струями, как под струнами, играющими на его коже мелодию воды. Это ласковое прикосновение полностью пробуждало ото сна. И заряжало той энергией, в которой была сила природы, заключенная в металлические трубы, как будто в органные, резонирующие на доступной им высоте, когда через них проходит сжатый воздух, называемый музыкантами ветром. И эта льющаяся музыка вырывалась из своего заключения каждый раз, когда он поворачивал кран. Он бы мог стоять так очень долго, обтекаемый ею со всех сторон, впитывающий ее посредством своих пор, находящихся не только на коже, но и глубже – там, где брало начало течение всей его жизни, растекаясь по тонким ручейкам вен и кровеносных сосудов, по нервным окончаниям, позволяющим ему чувствовать все, что происходит в нем, с ним и за очерченными пределами его тела. Однако внутреннее ощущение времени торопило его двигаться по жизни в определенном ритме, из которого выйти было невозможно, будто в нем была заложена некая программа, созданная самой природой еще при его рождении. Так ему казалось, и он не знал, откуда возникло подобное понимание. Кирилл повернул кран в обратную сторону, и все вернулось в прежнее состояние: поток исчез, оставляя лишь капли на коже, и то на короткое время, пока их не стерли махровым полотенцем одним махом. Затем он прошел на кухню, энергичными движениями вытирая на ходу волосы, одновременно высушивая их. В общем: всё было, как всегда, пока пространство ограничивалось его квартирой. Но во дворе начинался «о дивный новый мир». Он не сразу узрел свою машину: пришлось повозиться, сметая снег с лобового стекла и соскребая его у самой дверцы, потому что она никак не хотела открываться. Но даже сесть в нее и поехать, было еще не решением проблемы, а всего лишь намерением, потому что на работу он опоздал, проторчав в пробке. И хотя операций сегодня у него не было, Кирилл все равно нервничал, испытывая некое нетерпение, когда приходилось останавливать машину и ждать до того момента, пока длинная вереница авто наконец двинется с места. Он выбивал пальцами ритм знакомой мелодии, и это немного успокаивало его. Да, учась в институте, Кирилл был барабанщиком в музыкальной группе – в джаз-банде, как говорили студенты. Ему нравилось чувствовать ритм, входить в него и какое-то время жить в нем. Это как будто настраивало его на определенную вибрацию – на звучание внутри – на музыку души, как, с несвойственной ему поэтичностью, называл он подобное состояние. И эта музыка говорила о нем гораздо больше, чем он сам думал о себе в те редкие минуты, когда вообще думал о том, каково его, так сказать, глубинное содержание. Внутренний мир в ту пору воспринимался им исключительно как то, что он наблюдал в анатомичке. Весь этот «ливер» (на студенческом жаргоне), имея в виду органы, был для него абсолютно ясен, и сам человек представлялся не таким уж сложноустроенным, в физическом смысле, а скорее беспомощным, уязвимым и смертным, к сожалению, порой внезапно смертным. Поначалу осознание этого угнетало его, а потом он понял, что иначе нельзя: природа иначе не может. И еще он решил, что слишком тонкая психическая организация противопоказана хирургам, ибо мешает делать дело, то есть, спасать жизнь – такую хрупкую и непредсказуемую, даже если ты все сделал правильно, а человек все равно «ушел». Со временем, уже оперируя самостоятельно, он не мог привыкнуть к тому, что безнадежный больной – вдруг выживал, а вполне себе несложный пациент – нет, словно кто- то вырывал его у тебя из рук, в буквальном смысле – из пальцев, держащих скальпель. Интуитивно это виделось как борьба с кем-то неизвестным, имеющим свои планы в отношении человека, лежащего на операционном столе. Был ли Кирилл по- настоящему верующим? Наверное, нет, потому что неизбежно имел дело исключительно с телом, а где там находилась душа, он так и не видел никогда, делая разрез. Но помимо практического – сугубо прикладного опыта, имеющего чисто профессиональное значение, иногда в нем что-то начинало вибрировать: нечто похожее на сопротивление той самой материальной реальности, которую он воспринимал, как данность, не требующую никаких доказательств. Тогда почему же это все-таки происходило с ним? Он не понимал. Может быть, видя, как умирают люди, он еще больше хотел жить, и боялся в глубине души этого небытия, прикидывал ситуацию лично к себе самому? Нет, это было неосознанно, на каком-то подсознательном уровне, потому что думать о подобной абстракции он себе не позволял, как не позволял никаких посторонних эмоций, отвлекающих его от операции. Это было просто его работой, о которой он не любил говорить за стенами клиники. И в свободное от медицины время Кирилл жил обычной жизнью мужчины сорока с небольшим лет: неженатого, симпатичного, судя по вниманию женщин, и довольно умного, как считал он сам. Любимым занятием было: слушать музыку, играть в шахматы, путешествовать, любить женщин и смотреть сны. Да, именно так: не спать, а смотреть сны. Но это появилось у него недавно, потому как раньше ему казалось, будто он вообще не видит снов или не запоминает их, что, по его мнению, означало одно и то же.

Теперь сны для него стали чем-то более значимым. Он как будто внезапно осознал, что это – часть его самого, или лучше сказать так: тот мир, который он видит во сне, принадлежит только ему одному. Кирилл удивился, когда узнал, что треть своей жизни мы просто спим, а на самом деле находимся в неподвижном состоянии, словно отключены от внешнего мира. Это напоминает состояние человека в коме. Получалось, что оно похоже на очень продолжительный сон. Ему всегда было интересно: что видят эти люди, в каких снах они пребывают в то время. Но многие из них, приходя в сознание, ничего не помнили, так же как он когда-то не помнил своих снов. Треть своей жизни мы погружены в самих себя, обращены вовнутрь, и перед нами проходят какие-то картины, похожие на видения. Кто мы в этот момент: просто зрители или участники того, что происходит с нами там? Кирилл часто видел себя во сне, правильнее сказать: понимал, что это – он. Но то был какой-то другой мир, в котором можно было вести себя иным образом, как будто там не действовали ни законы физики, ни правила логики. Вернее, они не совпадали с теми, которые существуют в дневном мире. С некоторых пор он для себя так и определял эти два состояния собственного бытия: «дневная» и «ночная» реальность. Он все более убеждался в том, что сон – это просто особый вид реальности, потому что стал чувствовать себя в нем: не только видеть некие картины и образы, а ощущать, словно все это было продолжением его обычной жизни, только она была другой. Именно к этому долгое время он не мог привыкнуть, считая всё, что происходило в его сознании, связанное со сновидениями, неким отклонением от нормы. Наверное, на какой-то момент в нем «включался» врач, и Кирилл пытался анализировать свое состояние, словно ему необходимо было поставить диагноз. Тогда он переставал доверять самому себе – своим собственным ощущениям и чувствам, которые охватывали его во время сна. Ведь просыпаясь, он вновь попадал в привычный для него мир, и все становилось на свои места, как мебель в его квартире: она находилась там, где он ее когда-то поставил. Кирилл успокаивался и продолжал убеждать себя в том, что не существует никакого другого мира, кроме того, в котором он когда-то родился. На самом деле он просто боялся думать об этом, иначе тогда бы пришлось слишком многое объяснять себе из того, что для него все еще оставалось непостижимым. К тому же всякое сомнение расшатывало бы почву под ногами, на которой он твердо и уверенно стоял многие годы, воспринимая этот дневной мир, как единственно возможный.

Но так было не всегда, ибо этот возможный мир одно время он считал для себя невыносимым и бессмысленным, словно они шли с ним рядом, не соприкасаясь друг с другом, как две параллельные прямые. Ему было 23 года, но казалось, что он уже все знал о нем и не хотел знать ничего большего. Что стало причиной? В том-то и дело, что причины не существовало. Просто однажды проснувшись, он вдруг понял, что времени, в том смысле какое оно имело для него раньше, как будто нет. Искривленное пространство: вдох-выдох – покорное существование моего собственного тела, – думал он, – физиология и более ничего. Сердце – всего лишь механизм – что-то вроде часов, которые идут: тик-так, тик-так… Чего ждать? Может быть того момента, когда ждать уже будет нечего? Он хотел записывать свои ощущения, но даже это было лень ему делать. Я не жил, я наблюдал, – мог бы он сказать тогда о себе. Спонтанное движение, маршрут которого был не определен. Было ли это безразличием к миру? Нет, просто я не утруждал себя выделением чего- то одного конкретного от другого – все являлось равнозначным, все было одинаковым для меня. Я и не спал, и не жил, а находился как будто в полудреме, иногда замечая что-то: некий свет или темноту сквозь ресницы. Сам себе я казался абсолютно свободным, потому что был, как будто от всего отделен: высшая форма свободы по моему мнению. Я смотрел на людей, но словно не видел их. Может быть, меня тоже не видели – не замечали, словно я был прозрачен, как и все они для меня самого, может быть, мы даже проходили сквозь друг друга. Я наблюдал за перемещением теней, будучи и сам такой же тенью. Да, я все замечал, но не принимал значимость чего-либо: все мгновения казались мне одинаковыми, и ничего нового не могло произойти, как будто я уже прибыл к месту своего назначения и никуда не иду. Я – человек, сидящий в каком-то месте (неважно – в каком), закинув ногу за ногу, держащий в уголках губ погасшую сигарету, не знающий – что делаю здесь, и какой сейчас день. Может быть, я спал наяву? Мне ничего не было нужно: всего уже было достаточно. Разве изменится этот тротуар, по которому я иду утром, потому что должен идти в это время в институт, а потом идти из него обратно? Я не испытывая никакого противоречия своим действиям, потому что на глубинном уровне оно состоялось еще раньше, когда я понял, что мое представление о том, что человек рожден для удовольствия этой жизнью – неверно. Почему изначально возник в моей голове этот посыл, было не известно. Я сравнивал картинку, возникающую в моем воображении, и она не совпадала с тем, что я наблюдал в реальности: ожидания рушились. И меня это напрягало, и создавало мои страдания, а страдать я не хотел. Вначале я суетился, бегая от одних картинок к другим, словно пытаясь зафиксировать их на месте. Ведь я верил, что знаю, как должно быть по-настоящему, то есть, правильно, потому что я не просто мечтал об этом, но и совершал какие-то действия, которые по логике должны были реализовываться в те самые удовольствия жизни, которые мне, казалось, были обещаны. Кем? Кто вложил в меня эту мысль? И я старался, очень старался, но ничего не получалось – зеро. Понимая, что переделать этот мир я не смогу, я встал в позу мирского отшельника. Я считал, что дело не во мне самом, а в том, что все здесь неправильно: ни люди, ни события – все против меня. Я просто плыл по течению. Желание чего-то большего казалось мне губительным, потому что тогда это сделало бы меня несвободным, то есть, зависимым от этого мира, который сможет творить со мной все что захочет, что вздумается ему в какую-то минуту, если я только поддамся ему, уступлю, подойду ближе, вступив с ним в контакт. Я не знал, как с этим жить. Я был зажат в себе. И сам был похож на этот окаменевший город, который не отпускал меня. Сжечь мосты между собой и миром? Странное дело, что в такие моменты я был утонченно внимателен к мелочам: мог рассматривать часами тени на потолке в своей комнате или какой-нибудь предмет, видимый тысячу раз, но казавшийся мне новым. Значит, это все-таки не было безразличием, бесчувствием? Внутри меня шла какая-то борьба, смысла которой я не понимал. Черно- белое кино: два цвета или отсутствие цвета. Меня привлекали деревья, лишенные листвы, они казались мне более откровенными, истинными в этой откровенности, обнаженности, угловатости, минимализме, лишенном столько ненужного, яркого и вульгарного в своей броскости кричащей и выкрикивающей что-то вам в лицо, то, что было ненужным вовсе в этот момент. Я тогда не знал, что борюсь не с миром, а со своим представлением о нем, возникшим в моем воображении, которое я принимал за настоящее, за единственную верную реальность, которая должна воплощаться по щелчку моего пальца, а не по каким-то неведомым мне вселенским законам. Я не знал тогда, что многие сломались сразу на этом, и больше не пытались искать другие пути, и, дойдя до некой наклонной плоскости, начинали скользить по ней вниз уже по инерции.

Но однажды я проснулся. Не то, чтобы внезапно прозрел, осознал, нет, просто моя безучастность больше не имела смысла как будто: ничего не происходило, мир не перевернулся. Время вынесло мне приговор – я не смог победить его. И только спустя какое-то время, я понял, что это был переход: болезненный, но необходимый, чтобы подняться на следующую ступень и оттуда увидеть все иначе. Но тогда я еще не знал этого, и какое-то время входил в свое новое состояние осторожно, как входишь в холодную озерную воду на рассвете. Удивительно, как я сумел не вылететь из института, живя, будто на автопилоте, не выходя из себя самого, но ухитряясь обманывать других, что ничего не происходит, а по сути, спал.

Да, человек проводит во сне 24 года или 27 лет. Эта нехитрая арифметика способна изумить того, кто никогда об этом не задумывался раньше. Но Кирилл предпочитал знать ту реальность, в которой существовал. Как сказал писатель: «Истинное мужество состоит в том, чтобы любить жизнь, зная о ней всю правду».

Огорчало немного, что такое большое количество времени уходило вроде бы в никуда. Но утешало то, что когда человек спит, его мозг продолжает работать: ищет решения каких-то вопросов, которые не давали покоя днем, а иногда ты даже засыпаешь в раздумьях и мыслях об этом, переходя незаметно на другой уровень, который все называют сном. Казалось, он знал о сне всё, ну, или почти всё: и о фазах – медленной и быстрой, и о том, что вначале, как правило, идет медленная, а перед пробуждением преобладает фаза быстрого сна. Известно ему было и то, что длительность каждой из них составляет 80-100 минут, и что существует 4–6 циклов, которые сопровождают весь наш сон. Но, несмотря на то, что сновидений может быть несколько за одну ночь, запоминаются они только в быстрой фазе. Значит, сны обязательно снятся, – думал он, – просто поймать сновидения бывает нелегко. Однако сама возможность их существования обусловлена не верой, а простой физиологией. Это – все равно как возможность дышать, пить, есть и так далее по списку, где перечислено всё, на что способно живое существо, и что, по сути, как раз делает его живым. Для него, как врача, было важно знать, какое значение для человека имеет сон. Кое-что он слышал от своего знакомого психотерапевта Ильи, с которым учился когда-то, но в отличие от Кирилла, он специализировался в другой сфере – в психиатрии. В дальнейшем Илья решил, что психотерапевт более популярен в массах, чем психиатр, более востребован, а это дает возможность зарабатывать больше денег, и поэтому он занялся частной практикой. Илья, в том числе, лечил бессонницу, и утверждал, что сон необходим человеку, потому что в это время происходит регенерация клеток, укрепляется иммунитет и обрабатывается полученная в течение дня информация. Насчет регенерации Кирилл не был уверен, потому что не видел это своими глазами, а как хирург он верил только тому, что можно было увидеть или хотя бы пропальпировать, но спорить с Ильей не стал. Сомнений в том, что в сновидениях участвует психика, у него не было, потому как самая важная функция ее – это выживание человека, а сны, безусловно, помогают нам выжить. Никто бы не смог протянуть без сна долгое время. И все-таки его интересовали больше сами сновидения. Именно от Ильи он узнал, что спустя 5 минут после пробуждения, половина информации стирается, а через 10 минут уже невозможно что-либо вспомнить. Не хотелось бы с этим соглашаться, потому что его проснувшаяся способность запоминать свои сны вселяла в него надежду, что со временем он поймет нечто интересное и доселе неизведанное. Однако его занимал и другой факт: оказалось, что слепые от рождения люди тоже видят сны. Ну, как видят? Они, конечно, не могут видеть картинки, потому что не знают, что это такое, ибо мир для них пуст, как будто погружен в непроглядную ночь, в которой не существует предметов и даже силуэтов их. Но зато они слышат в своих снах звуки, а так же обоняют всевозможные запахи, и каким-то образом ловят другие ощущения. Это кажется странным, но возможно правы те художники, которые считают, что каждый цвет имеет свое звучание. И как раз «слышание» слепыми людьми звуков во сне является подтверждением этому феномену. Таким образом, невидящие переводят в звуки картины, недоступные их зрительному восприятию. Но Илья все-таки не мог ответить ему на все вопросы, которые возникали у него. А утверждение о том, что сон – это важнейшая форма рефлексии, услышанное им от Ильи, вконец убедило, что ищет он не там. К тому же, Кирилл не мог согласиться с теми доводами, будто сновидение – это процесс саморегуляции психики, средство налаживания связи между сознанием и подсознанием (второе нравилось ему больше), но все равно – это была работа бессознательного, и всего-то лишь. Для него такое утверждение являлось вообще ни о чем, потому что никто вразумительно не смог бы объяснить ему: что такое – это самое бессознательное. А для начала нужно было хотя бы знать о нем что-то более конкретное, чем этот набор слов, нанизанных друг за другом на тонкую ниточку, способную порваться в любой момент под тяжестью настоящей реальности и непонимания всей глубины того, что происходит, когда ты закрываешь глаза и остаешься наедине с самим собой. Обсуждать с кем-либо подобные вопросы он не хотел, ему казалось, что это было слишком личным, а значит – неприкосновенным.

Кирилл привык к одиночеству, оно не тяготило его, напротив было желанным не только по той причине, что после операций и ночных дежурств хотелось отдохнуть и просто выспаться. Была и другая, по его мнению, более важная причина – это необходимость внутреннего покоя, доходящего до той благостной пустоты, когда тебе не нужно что-то решать и обдумывать, а тем более объяснять кому-то, кто оказался рядом с тобой, почему тебя вполне устраивает такая жизнь. Пустота звенящая – это несыгранная симфония, неслышимая, но несущая в себе чувство гармонии, словно ты находишься внутри музыки, которая еще не рождена Вселенной, и она носит ее в себе, беременная ею. Он не стал бы даже пытаться рассказать кому-то о своих ощущениях, потому что об этом рассказать невозможно, как невозможно выразить словами: что такое вечер где-нибудь на берегу реки вдали от всех, когда ты один, и вода, и звезды, и неожиданный плеск рыбы, и более – ничего. Это не картинка, это – состояние. С годами Кирилл понимал, что для него значило то или другое состояние. Вероятно, поэтому он перестал подпускать людей слишком близко к себе (не в физическом, а в душевном плане). Может быть, это случилось потому, что однажды он пережил настоящую глубокую привязанность, а когда его бросили, эта привязанность оставалась в нем еще долго, словно оттиск: не зачеркнуть, не соскоблить, не вырвать из сердца. Были и менее болезненные потери, например, бывших друзей, все еще здравствующих, но уже далеких от него, тех, кого он когда-то считал на сто процентов своими. Теперь он понимал, что ему просто так казалось, а на самом деле человек с тобой только на какое-то время, пока у него или у тебя не изменится что-то в жизни или не поменяется что-то внутри, и вы не разбежитесь по разным мирам в этой расширяющейся Вселенной. Он перестал повторять подобные ошибки: не обольщался, не прирастал, не удерживал. И женщина, входившая в его дом, не оставалась в нем надолго. Он не хотел этого, ему казалось, что всё изменялось в его доме от ее присутствия. Кирилл не мог объяснить ей, почему не готов к таким отношениям, которые предполагали совместное проживание в одном пространстве. Именно так: не в квартире, а в пространстве. Ему даже больше нравилось приходить к ней, чем приводить к себе. Он был, как улитка или черепаха, составляющая единое целое со своим домом, неотделим от него, словно врос всей своей кожей: там жило не просто его тело, но его мысли, чувства, настроения, воспоминания и нечеткий набросок будущего, которое рисовалось им самим в тихие вечера под легкий шепот ветра за окном.

Девушка, с которой он недавно расстался, обозвала его раком- отшельником, и ушла, громко хлопнув дверью. Это были не самые обидные слова, слышанные им о себе, к чему он уже привык и реагировал спокойнее – без особых потрясений, потому что понимал: все они по-своему были правы, это он не отвечал их ожиданиям, ведь люди ищут в других исключительно себя, им по большому счету не нужен никто другой. И спасаясь от одиночества, они часто сталкиваются с одиночеством другого человека, и он не способен помочь им, так как не может помочь даже себе самому. Посмотри в зеркало и скажи себе: «Здравствуй, друг мой, я люблю тебя таким, кем ты являешься на самом деле». Он не врал себе, что уже достойно удивления. Но на какое-то время после подобных сцен расставания с женщиной, Кирилл оставался один, не пытаясь заводить нового романа, заранее предполагая, чем все может завершиться. Поэтому продолжал сохранять свое пространство, не являясь при этом отшельником. Те люди, которые общались с ним на работе или его немногочисленные друзья не смогли бы сказать, что он был нелюдим и замкнут. Напротив Кирилл производил впечатление человека открытого, раскованного и веселого, когда оказывался в кругу людей знакомых и не очень знакомых ему. Как в нем всё это уживалось вместе трудно сказать. К тому же он каким-то непостижимым образом притягивал к себе женщин, производил на них неизгладимое впечатление (как шутили его друзья). Слишком чувствительные и романтические особы видели в нем образ загадочного и непредсказуемого мужчины. И это было правдой, как правдой было и то, что Кирилл даже не прилагал никаких усилий к тому, чтобы привлечь их внимание к себе, все получалось как-то само собой. Харизма? Обаяние? Что еще? Внешность играла опосредованную роль, хотя брюнет с голубыми глазами – это уже хорошо, как считают многие женщины. Но здесь все-таки было нечто другое, притягивающее слабый пол. Хотя, сложно сказать, что именно они считывали в нем. Ему казалось, что на него западали женщины особого типа: те, кто не ищет легких путей, которых интересуют мужчины, не обращающие на них внимания. И происходит это исключительно из духа противоречия, из желания, чтобы все было по их воле. А этот остроумный доктор почему-то проявляет к ним лишь стандартную вежливость и не более того. Им было нестерпимо интересно: почему? Так на свою беду они поддавались собственному любопытству, не понимая, что это временное помутнение сознания не приведет к серьезным отношениям. И если некую загадочность, соединенную с легкой брутальностью, вроде легкой небритости, создающих вместе ту самую коктейльную смесь, от которой женщины хмелели, еще можно было как-то объяснить, оправдывая их слабость перед его мужским обаянием, но как было понять, каким образом в этом человеке, на вид рассудительном и, казалось, продумывающим все ходы заранее, вырывалась, как черт из табакерки, та самая непредсказуемость, которая никак не вписывалась в целостность создаваемого образа. Единственным оправданием служило то, что этот образ создавался не самим Кириллом, а теми, кто видел его так и никак иначе.

В чем же заключалась эта непредсказуемость? Он как будто был ведом некой силой, название которой не знал, а только чувствовал ее присутствие, хотя не смог бы объяснить, что именно убеждало его в этом. Кому-то могло казаться, что он порой действовал спонтанно, не раздумывая, но на самом деле все происходило по-другому. Слишком просто было бы свалить всё на интуицию, потому что никто толком не знает, как она работает: слов об этом сказано много, но все они не попадали в цель, как бы метко не целились. Они ничего не объясняли, и к этому явлению стало меньше доверия. Ведь слова от частого употребления просто стираются: теряют свою смысловую плотность – становятся тенью. Поэтому Кирилл продолжал называть это силой, не уточняя, не конкретизируя ее, уподобляясь древним магам, которые считали, что невозможно сложные вещи объяснить простым языком. Однако он замечал, что даже в своей работе в какие-то критические моменты, когда казалось, ничего нельзя уже сделать, к нему приходило понимание того, как нужно действовать. Это было неожиданно для него самого, и, тем не менее, давало нужный результат и спасало жизнь человеку. Он потом пытался прокрутить в голове ход операции, чтобы объяснить себе, как это у него вышло. Ведь он должен был сделать то, что обычно делается, но в данном случае финал был бы предрешен, ибо уже ничего нельзя было исправить, как только сказать: «Мы его теряем», а у него получилось. Почему? Ответа нет. У него было странное чувство, что в тот момент руки как будто сами делали нужные движения, а он лишь подчинялся им. Да, такое случалось в его практике. И никто почему-то не сомневался, что Версильев придумает, вырулит, и поэтому самое трудное доверяли ему, хотя в клинике были и другие хорошие и даже классные хирурги. А Кирилл, словно сам искал сложные случаи, чтобы доказать себе или кому-то, о ком он только догадывался и даже не верил до конца в его существование, исключая те минуты, когда случалось чудо за операционным столом. Он никому не говорил, что это – чудо. И брался за еще более сложные операции. Может быть для того, чтобы испытать то особое состояние, как будто ты стоишь на краю обрыва и знаешь о том, что любой маленький камешек, выскользнувший из-под ноги, может нарушить твое равновесие, и ты упадешь вниз. Или не упадешь. Таким образом, вся жизнь его состояла из преодоления какой-то преграды, через которую он должен пройти, перепрыгнуть, переплыть, перелететь – как угодно. И ему это нравилось, нет, не само препятствие, а ощущение победы. По-другому он себя не представлял. А в этом был смысл. Кириллу всегда нужен был тот самый смысл. Иначе не понятно – зачем всё. Его учитель, профессор, недавно ушедший из жизни, говорил ему: «У тебя, Версильев, все заключено в твоей фамилии: и вера, и сила». Раньше никто этого не замечал, да и сам он никогда не думал так, считая, что способен на большее, но пока еще не созрел.

Он не любил ничего лишнего в своей жизни: того, что не могло подтолкнуть его к чему-то новому, а известное и проговоренное сто раз ему было неинтересно. И тогда он спрашивал у рассказчика: «Зачем мне нужна эта информация?», чем иногда обижал собеседника, знавшего его не слишком хорошо, но люди знакомые с ним долгое время, относились к этому, как к известной уже странности, думая, что просто в тот момент Кирилл думал о своем и не хотел отвлекаться на что-то другое. Ожидать от него особой тактичности не приходилось: он всегда говорил и делал то, что считал нужным, и объяснял что-либо только тогда, когда ему был необходим совет или другое мнение в дополнение к его собственным мыслям. А если в этом не было смысла, потому что он сам уже все давно решил, то прямо заявлял это, таким нехитрым образом заставляя человека замолчать, тем самым наживая себе недоброжелателей, что, казалось, не слишком заботило его. На самом же деле он как будто готовил место в своем мозгу для новых идей, для чего-то значительного, и многие вещи отметал за ненадобностью, то есть, относился к любой информации избирательно. И только в часы дружеских вечеринок под алкогольным градусом он отдавался всеобщему веселью и становился бесшабашным, не обращая, опять же, никакого внимания на то, что о нем кто-то может подумать неправильно. Плевать он хотел на это, будучи уверенным в разнообразии человеческих представлений об окружаемом мире, и не считая, что его собственное представление – хуже, чем любое другое. В этом смысле он был совершенно свободным человеком, и позволял каждому быть тем, кем он есть, не претендуя на признание своей исключительности. Но с грустью констатировал, что людям приятнее следить за тем, чтобы никто не выбивался из шеренги, идя в одном строю.

В нем жили как будто два человека, и было загадкой: как им живется вместе. Сам же Кирилл никогда не задумывался над этим. «Я не думаю эту жизнь, я живу её» – говорил он, и всем почему-то становилось смешно то ли из-за неуклюжести самой фразы, то ли еще от чего, но именно так он чувствовал, и такие слова выражали лучше всего его состояние на тот момент. Он считал, что жизнь штука многообразная, и нужно попробовать всё. В ранней юности он постиг эту науку даже в излишке, но опираясь на другой свой постулат: «Себя нужно прощать, так как в то время ты иначе поступить не мог», Кирилл продолжал свой путь в неизведанное, предполагая, что человек слишком мало знает об этом мире, чтобы строить железобетонные планы, вроде плотин, будучи до конца уверенным в том, что ничто не разрушит их. Смешно.

Можно ли было назвать Кирилла пессимистом, исходя из подобных заключений? Нет, скорее информированным оптимистом, потому что любой хирург по-другому не выжил бы. Так шутил Кирилл, когда женщины иногда называли его циником. И только одна из них сказала однажды, что обожает его за такую внутреннюю честность, ибо в основном люди врут даже самим себе, потому что так жить легче. Вот с ней надо было остаться, – думал иногда Кирилл, но войти в одну и ту же реку, как известно от древнего грека, невозможно. Наташа уже давно вышла замуж и уехала на Север со своим полярником. Таких женщин нельзя терять. Да что теперь об этом? Одни потери…

Он шел по заснеженным улицам города, уже украшенным горящими разноцветными лампочками, лучи от которых пересекались между собой, составляя нити паутин. А он в тот момент был самым главным пауком, который держал все эти нити и управлял ими по своему желанию. Вот бы так всегда, – думал Кирилл.

Он видел себя, идущим по Невскому проспекту, и на минуту ему вдруг показалось, что вокруг никого нет: город в сияющей пустоте тих, вернее – беззвучен. А он идет, идет, но при этом остается на одном и том же месте. Или это сам город движется мимо него, а он стоит и всё. Какие-то фонари идут стройными рядами по обе стороны дороги, какие-то люди в странных одеждах, как будто актеры только что сошедшие со сцены, где давали «Чайку» Чехова, какие-то чайки над Невой. Почему не над морем? Хотя, какая разница? Какие-то экипажи (из Мосфильма?). Снимают кино? Снимают покрывало Изиды, обнажая реальность. Какая-то старая дама, нет, не старуха, а именно дама, подходит ближе. Он не знаком с ней, никогда не видел раньше. Говорит что-то. Что она говорит? И кому?

– Вы не знаете, кто купил доходный дом княгини Яшвиль? Раньше им владел капитан гвардии Романов: сдавал в нем комнаты и квартиры, а потом он перешел княгине Яшвиль. Как? Вы не знаете Наталью Григорьевну Яшвиль? Это же известный княжеский род грузинского происхождения. Ко времени владения домом, она была уже вдовой полковника лейб-гвардии Царскосельского гусарского полка. Он является потомком того самого князя Владимира Яшвиля, который участвовал в убийстве императора Павла, об этом все знают. А княгиня Наталья Григорьевна оказалась одна с двумя маленькими детьми, хотя муж ей кое-что оставил, и даже имение в Малороссии, но совершенно расстроенное. Кстати, оно когда-то принадлежало Раевским. Ну, знаете, они были друзьями Пушкина?

Дама говорила, не прерывая свою речь ни на минуту. Невозможно было вставить даже слово.

– Потом доходный дом купил купец 1-й гильдии Меркурьев. Но это уже было во время войны, но еще до переворота. А сама княгиня уехала из России. Говорили, что в Прагу. Вы понимаете, о каком доме я говорю? Там еще башенки со всех сторон: тот, что в Солдатском переулке, он появился уже очень давно между 23-м и 25-м домом.

– Кто появился? – подумал Кирилл.

– Переулок Солдатский, – ответила дама. Название это как- то стихийно возникло, потому что рядом располагались солдатские казармы Преображенского полка. А вы не знаете, что случилось с княгиней? Я слышала, что она умерла в Праге в 38-м или в 39-м году.

Кириллу показалось, что дама смотрит куда-то в сторону. Но тогда к кому она обращается? Он считал, что к нему, потому что никого другого не видел больше.

– Значит, вы не знаете, кто теперь является владельцем доходного дома?

– Нет, я не знаю. Я ничего не знаю, – сказал он, понимая, что говорит в пустоту, потому что никакой дамы уже не было, а мимо проплывала, как движущаяся лента в аэропорту Пулково – площадь Восстания и Солдатский переулок. Все движется – время не стоит на месте. Я не могу это остановить, и мне остается только наблюдать, как все уходит, уходит, уходит… Куда? Сколько времени так продолжается: сколько минут, часов, лет?

Вдруг яркий луч ударил ему в глаза. И он проснулся. Это солнце проникло между полосами штор, и свет его был необычайно теплым. Но только Кирилл собрался поваляться еще в постели, с удовольствием потянувшись, как зазвонил телефон. Значит, я проснулся в том же мире, где уснул, – пошутил он, нащупывая рукой мобильник. В трубке взбудораженный голос коллеги сообщил ему о том, что он заболел, и попросил подежурить сегодня за него:

– Операции я перенес. Правда, у Кулешовой сложный случай. Ты имеешь свободное окно? Может, возьмешь ее?

– Хочешь, чтобы я отдувался за тебя, если что-то пойдет не так?

– У тебя, Кирилл, все тип-топ будет. Я же уверен в тебе больше, чем в себе самом.

– Льстец и зануда. Ладно, я посмотрю ее. Если все так плохо, то, может быть, возьму. Но ты не расслабляйся надолго. Я не стану резать всех твоих пациентов. Давай сам.

Кирилл закончил разговор и подумал: такое утро чудное начиналось и так быстро закончилось. Нужно было ехать в клинику, покидая этот благостный уют теплой постели. Нужно было выходить в мир, где тебя ожидает неизвестно что, даже если в голове твоей все расписано по часам и минутам, но Кирилл всегда оставлял место для непредвиденного, и редко ошибался, ибо часто случалось то, чего не ждал, как сегодня с этим телефонным звонком. Он не любил оперировать чужих больных, которых не знал. Своих пациентов он наблюдал и тщательно изучал каждого, прикидывая, как лучше сделать, особенно, если предстояла операция. Они, эти люди, становились со временем для него понятными, что ли. Правда иногда приходилось оперировать и по ночам, когда это случалось на дежурстве: привозили какого-нибудь бедолагу по «скорой», и нужно было срочно спасать его. Но это – форс-мажор, вроде полевой хирургии. Выбирать не приходилось, хотя ему и не нравилось, потому что в такой ситуации не до творчества. Странно так говорить, но для Кирилла сама операция была подобна творению. Конечно, он не мнил себя Творцом – Господом Богом, но иногда получалось, что человек как будто заново рождался, не зная даже о том, что стоял на краю пропасти, которую все называют смертью. А для Кирилла падение человека в нее всегда было страшным поражением, опустошением, потерей, будто туда в пропасть вместе с ушедшим больным уходила часть его силы – той, которая и вела по жизни, и давала ту энергию, что вселяла в него уверенность в своей миссии спасателя. Высокопарно звучит, конечно, но ему нравилось это слово – «спасатель» больше, чем слово «хирург»: он его лучше чувствовал. Именно так, потому что не любил тех слов, которые казались ему набором букв или звуков. Он же все хотел ощутить, почувствовать, познать как бы изнутри. Ведь за словами стоял реальный, живой мир, который можно было потрогать, вдохнуть его запах, услышать и узнать суть, а не просто образ, заключенный в слове. Но он никогда не говорил об этом ни с кем, понимая, что другой человек, возможно, видит этот мир по-своему, и не понять им друг друга до конца. По этой причине он до сих пор не был женат, а может и не поэтому. Честно говоря, он не пытался объяснить себе, что не так у него с женщинами, вернее, почему он не подпускает их слишком близко к себе: в более глубоком, глубинном смысле. И не то, что б ему не хотелось этого, просто он не верил, что такое возможно, особенно после одной неудачной попытки опровергнуть свое собственное убеждение.

Всё случилось тогда как-то неожиданно, будто наваждение: он даже не успел сообразить, что с ним произошло, но точно понимал – такого еще не было. Нормальный человек сказал бы себе самому, что он влюбился. Но Кирилл употреблял это слово в другом контексте, и оно означало несколько иное: более легкое, легковесное, приятное, необременительное и не сковывающее его собственную волю, как в этом случае. Да, он сопротивлялся этому чувству, но не мог ничего с собой поделать: его что-то притягивало к этой женщине, и то было даже не физическое влечение, вернее, не столько физическое, а нечто манящее: тайна, неизвестность, загадка, которую он непременно хотел разгадать. Ему казалось, что на этот раз он встретил свою незнакомку, и теперь все будет по-другому, не так, как обычно. У него даже изменилась походка, он шел, чуть касаясь земли – легко, воздушно как-то. И, конечно, он боялся потерять эту женщину, отпустить ее, выпустить из своих рук. Кирилл волновался, когда не видел ее то время – до вечера, казавшимся ему таким долгим, что он постоянно смотрел на часы, не имея раньше такой привычки. Они стали жить вместе в одной квартире, в одной постели, в едином пространстве, которое он до этого момента так оберегал от посторонних. И вот она вошла на его территорию, обживаясь там довольно быстро, наполняя ее собой. Вначале это было интересно, необычно. Кириллу пришлось потесниться, то есть, несколько сжать свое доселе свободное существование, возможно, достаточно эгоистичное, но это было его личное пространство, его потаенный мир, особенный, как у любого другого человека. Так он думал раньше. Теперь же нужно было делиться этим с женщиной, которую он, по сути, не знал, потому что сделать это оказалось невозможным за столь короткое время. Их роман был стремительным, и кто из них двоих стремился к такому бурному развитию событий уже трудно сказать. Мужчина в 40 лет – холостяк со стажем, но Кирилл, обалдевший от столь внезапного изменения своей жизни, думал, что подобную привычку легко можно исправить, если любишь. Тогда он считал именно так, забыв о том, что человек видит всего лишь отражение себя самого в другом, как в зеркале, поставленном перед ним. И если в тебе нет каких- то качеств, то ты не представляешь их в своем визави, и очень удивляешься, когда они обнаруживаются в нем, потому что не готов к этому. Принять что-либо, не свойственное тебе самому: твоим мыслям, привычкам, твоим взглядам, убеждениям, твоему отношению к миру – слишком сложно, как бы ты не притворялся и не изображал легкость такого принятия, делая вид, что этого можно не замечать, как нечто незначительное, потому что у тебя есть главное. Но все это возможно игнорировать только какое-то время. И если ты не способен чего-то принять всем своим существом, то рано или поздно тебе придется сделать выбор или продолжать терпеть, смириться, уговорить как-то себя, а по сути – изменить самому себе. Когда отношения носят поверхностный характер, вы соприкасаетесь только теми точками, которые схожи у вас между собой, вы совпадаете в чем- то, ведь если нет никакого совпадения, то отношения вообще невозможны. Кирилл привык воспринимать отношение с женщиной как дополнение к своей жизни, оставаясь при этом тем же, кем был до того момента. И, получая то, что ему недоставало, старался по возможности быть благодарным, уделяя внимание своей партнерше, хотя он никогда не называл так свою женщину, считая, что у него с ней – роман, а не спорт и не бизнес, чтобы так называть человека близкого, пусть и не на веки вечные. А время здесь ни при чем: оно само по себе – вещь непостоянная, то есть, движется по каким-то неведомым законам: то ускоряется, то замедляется, в зависимости от того, что чувствуем мы в данный момент. Что-то проходит мимо, а что-то остается в душе, независимо от того, насколько долго этот человек был рядом с тобой. Семейная жизнь как раз пугала его тем, что там время как будто останавливается: каждый день одно и то же, и он думал, что не смог бы так жить. Да и не верил он в такой идеальный союз, потому что люди сами далеко не идеальны, включая его. Однако почему-то изменил своим правилам, встретив Аллу. И считал, что необходимо находить хорошее в этом человеке, то есть, не фокусироваться на том, что не нравилось. В конце концов, у него тоже могут быть свои «тараканы» в голове, главное – чтобы эти сущности подружились между собой. Он пытался шутить, как делал это всегда в непонятных ситуациях, полагая, что излишняя серьезность в решении вопросов может увести в депрессию. Но в этом случае всё было иначе. Может быть, для кого-то она стала бы идеальной женой, потому что в ней, казалось, не было недостатков: она с готовностью занималась хозяйством, все мыла и чистила до блеска. Он часто заставал ее с тряпкой в руке, когда она что-то терла на полу или на мебели, найдя где-то пыль. Кирилл и подумать не мог, что в его квартире столько пыли и всего такого, что нужно менять, вплоть до мелочей. Ей не нравилось всё. Даже его сковородка, с которой он в бытность своего одинокого существования поедал яичницу, не заморачиваясь перекладыванием еды в тарелку. Но и тарелки ей тоже не нравились, и его люстра, его полотенце, его слегка ободранный поднос, к которому он привык, так как вообще любил старые вещи, как будто прирастал к ним. Она же наоборот хотела это выбросить, изменить, обновить, сделать по-своему. И когда он однажды пришел после ночного дежурства домой, то обнаружил, что на окне висят другие шторы. Почему-то именно это пробило его сильней всего, ведь она даже не спросила, не посоветовалась с ним, считая, как обычно, что ей виднее. Эта черта характера Аллы вначале настораживала его, а потом стала раздражать. Как и ее желание что- то переставлять с места на место, считая, что так удобнее убирать в квартире, и что некоторый «хлам» вообще не нужен, потому что в доме должно быть чисто. На этом она была повернута, как считал Кирилл. Одним словом для себя самого он определил бы всё это так: она была правильной до тошноты. Несколько физиологическое определение, зато верное, к тому же он врач, и физиология для него вещь обычная.

Но ее излишнее старание создавало некую суету, и это было не просто внешним мельтешением, но залезало уже вовнутрь, источая кроме запаха надоевшего куриного супа, удушливый вкус чего-то прокисшего и застоявшегося, хотя все было вымыто и вычищено. А то, что он чувствовал, являлось лишь его внутренним ощущением, от которого, однако, он уже не мог отмахнуться, как делал вначале их совместного проживания. Он не понимал, как сочетались в этой женщине внешняя беззащитность и даже некая жертвенность с таким навязчивым напором. И как раз именно жертвенность раздражала его больше всего: ее желание угодить ему, доходящее до предела разумного, как считал он, может быть потому, что не привык к такому излишнему вниманию к себе, полагая, что дома он может спокойно отдохнуть от всего и от всех. Ее забота казалось ему поддельной, словно происходила она от желания обратить внимание на себя саму, и как раз в тот момент, как только он хотел просто расслабиться и побыть в одиночестве. Она являлась перед глазами с предложением принести чай, или с вопросом, не помыть ли яблочко или, даже не спрашивая, приносила уже очищенное и нарезанное дольками то самое яблочко. Ему этого было не нужно. К тому же в любом человеке он искал существо самодостаточное, равноправное, равнозвучное, что ли, которое вызывало бы интерес у него или хотя бы любопытство. Может быть, таким способом она хочет привязать меня? – думал он, ворочаясь без сна в постели, в то время как Алла, с чувством выполненного долга, спокойно спала рядом. Он смотрел на спящую женщину и вспоминал о том времени, когда вся кровать принадлежала ему одному. Как объяснить ей, что он хочет жить по-другому, как раньше? Но последнюю фразу Кирилл боялся произнести даже мысленно. Наверное, именно потому, что это было правдой, которую он не решался признать, считая, что ведет себя, как эгоист, не привыкший думать о другом человеке. Так сказала ему одна из его бывших знакомых, и это почему-то тогда задело его. Ведь он считал свою профессию, а соответственно и свою жизнь, подчиненную ей, направленной на спасение других людей. Но в личной жизни все выходило как-то наперекосяк: то ли ему не хватало терпения, то ли те, кто был рядом с ним, не хотели принимать его таким, каким он был. Трудно сказать в таком случае, кто являлся большим эгоистом, ведь он не требовал к себе такого уж внимания, напротив, хотел бы, чтобы его оставили в покое. Алла не понимала, почему он раздражался, и обижалась на это, говоря, что она старается изо всех сил, а никто этого не ценит. Хотелось крикнуть ей, что не нужно «изо всех сил». Да, ее было слишком много: с заботой, с разговорами о болезнях и неприятностях, случавшихся не только с ней, но и с ее знакомыми, которых он даже не знал. Все они были как назло больными и несчастными. Беспросветно несчастными. Она тащила в его дом весь этот негатив с каким- то упоением, словно эта сторона жизни притягивала ее или она сама притягивала к себе все то, от чего Кирилл всегда пытался уходить, когда жил один. А если происходило что-то подобное, он быстро забывал о нем, и жил дальше, оставляя все это в прошлом, не прокручивая вновь раз за разом, не зацикливаясь, как делала она. Что тебе нужно, Кирилл, чего не хватает? – спрашивал он себя, глядя на обидевшуюся в очередной раз Аллу. В такие моменты они не разговаривали друг с другом. Но это, как ни странно, нисколько его не напрягало, наоборот он был даже рад этой наступившей вдруг тишине. Можно было спокойно подумать о чем-нибудь приятном, а не о том – все ли правильно он сделал, потому как ловил себя на мысли, что ей удалось каким-то образом заставить его подчиниться ее правилам, которые он считал дурацкими, мелкими, ненужными, но почему-то выполнял их. Чтобы не вызывать ее недовольства? Нет. Чтобы не вступать с ней в разговор ни о чем. Да, ему просто не хотелось с ней разговаривать. Он все уже знал наперед: что скажет она и что ответит он сам. Ничего нового. Когда Алла рассказывала о своей работе, то всегда жаловалась на сослуживцев и на своего начальника. Получалось, что все они были несправедливы к ней, неправы, а она – невинная жертва. Да, есть такой психотип личности – жертва. Он слышал об этом и даже испытывал сострадание к таким людям, настолько не любивших самих себя. Но не мог представить себе, насколько ужасно жить с ними рядом. Ты сам – вечно виноват перед таким человеком, и так считает не только жертва, но и тебе чаще и чаще начинает казаться, что ты виноват уже в том, что чувствуешь себя хорошо и даже бываешь весел порой. Его стало угнетать все это. И, слушая ее рассказы о себе несчастной, он думал о том, что она просто бесит и начальника, и тех, кто с ней работает или сталкивается по жизни. Да, наконец-то он начинал понимать, почему иногда ему хочется наорать на нее, и он еле сдерживается, чтобы не сделать этого. Раньше ему всё было предельно ясно само по себе, спонтанно: хороший человек, положительный, правильный, так сказать, не может вызывать раздражение у нормального человека. Не должен. Значит, я ненормальный? – приходила теперь в голову мысль, которую он считал чужой – не своей собственной, словно навязанной ему извне.

Что же такого отталкивающего в Алле? – думал он. Ведь вначале я совсем не чувствовал этого. Может быть, со мной что-то не так, и по этой причине я воспринимаю ее таким образом? Но ведь другие тоже замечали это нечто – неопределенное, но сильнодействующее вещество вроде невидимой энергии, исходившей от нее, как от красивого, но ядовитого цветка исходит удушливый аромат. Но как можно это объяснить ей? Какие конкретные претензии, не считая его эмоций, у него к этой женщине? Да, он искал причину, чтобы расстаться с Аллой – такой безупречной на первый взгляд. Сравнение ее с красивым ядовитым цветком лучше всего выражало то, как он чувствовал ее сейчас. Этот образ возник не сразу, вначале она была для него другим цветком – наполненным жизнью, утонченно-нежным созданием природы. Почему он тогда видел это? Иллюзия победила реальность? Да, я увидел то, что хотел узреть в своих мечтах, то, что рисовало мне мое воображение, не находя в действительности живого воплощения этого в какой-нибудь конкретной женщине, – говорил он сам себе, словно пытаясь оправдаться перед собой, а может быть и перед Аллой, поверившей в его любовь. Как легко мы произносим это слово, – думал он, понимая всю пустоту и бесполезность оценки своего прошлого, которое невозможно переписать по-другому. У времени нет черновика: все пишется сразу и только начисто. А жизнь – это то, что происходит сейчас, в эту самую минуту, когда он пьет третью чашку кофе за вечер, зная, что не сможет уснуть, убежать в сон, словно в другой мир, где ничего этого не существует. Где нет Аллы. Когда же она поймет, что все кончено, и уйдет сама? – спрашивал он себя. Но эта женщина и не думала уходить. Он молча прокручивал в голове разные варианты своего возможного будущего, но уже без нее. Мысль – материальна, как выяснил он на своем опыте, потому что однажды его потаенное желание, выраженное в словах, но остававшееся только в мыслях, вырвалось наружу – вслух. Он даже испугался сам того, что произнес, удивился себе, можно сказать. Но еще более был удивлен реакции Аллы. Она улыбнулась, как будто приняла все сказанное им за шутку:

– Что же ты будешь делать без меня, если я уйду? Ты же обрастешь пылью, паутиной, и умрешь с голоду.

– Ну, как-то же я жил раньше? – спросил он.

– Разве это жизнь – в одиночестве? И дом на что был похож без женской руки?

– Он был похож на мой дом. Мне нравился мой старый поднос и мой любимый плед, моя люстра и мой кривой светильник у кровати. Мне все нравилось, представь себе. И самое главное – я вполне был доволен собой. Мне нравилось быть таким, какой есть. Кирилл сказал то, что давно хотел высказать, и теперь у него появилась надежда, что в его жизни, наконец, что-то изменится. Но он ужаснулся тому, как глубоко она вросла в это пространство: пустила корни, разрослась, оплетая все своими щупальцами, обвилась вокруг него, словно желала добраться до его горла и задушить в своих цепких объятиях. Это видение возникло в голове, как картина – четко и страшно. Интуитивно он стал отстраняться от Аллы все дальше и дальше, закрываться от нее так, как будто его жизни угрожала опасность.

Именно в это время ему начали сниться сны очень явные, ощутимые до реальности, наполненные глубоким содержанием. В этих снах все было иначе, и, может быть, поэтому ему нравилось там. В них он успокаивался, словно набирался сил, становясь тем, кем был на самом деле – свободным и самодостаточным. А проснувшись, шел на работу, где занимался своим привычным делом, которое приносило пользу другим людям и ему самому, возвращая его к жизни, как он возвращал к ней больного. Да, он тоже был болен, но исцелить себя мог только сам.

Дома он словно перестал слышать Аллу: отключался от ее слов, воспринимая только голос, как некий звуковой шум. И однажды сказал ей просто и спокойно:

– Я не могу больше с тобой жить. Я не хочу тебя видеть.

И всё закончилось. Он снова был один, не ощущая никакого сожаления о том болезненном состоянии, в которое втянул себя, думая, что станет счастливым. А разве ты был несчастлив до этого? – спрашивал он себя. Но все познается в сравнении, эту гениальную мысль никто не может оспорить. И понимая, что сделал все правильно, он дал себе слово, что больше никогда не станет совершать таких опытов над собой. Чужой человек не должен находиться рядом – это же так понятно, как дважды два. Две взаимоисключаемые величины, – думал Кирилл в тот момент и удивлялся тому, что не заметил этого сразу. Видимо, я был уверен в том, что хорошо разбираюсь в людях, но оказалось: человек гораздо сложней устроен, чем я предполагал до этого, – думал он. Человек многообразен, но нам он может представить какой- нибудь один свой образ, а остальные находятся скрытыми до какого- то момента или случайно проглядываемые сквозь пелену тумана, незамеченные нами. А когда туман развеется, оттуда может выйти нечто такое, чего ты никак не ожидал увидеть. Часто мы ругаем себя за свои поступки, за несдержанность, за ошибки, не понимая того, что это вовсе не ошибки и не случайность. Так было нужно. А для чего это было нужно – мы узнаем позже или сразу, – думал Кирилл. У него теперь было масса времени подумать обо всем: я должен был это пережить, осознать всю пустоту подобных отношений, научивших меня еще сильнее ценить свое душевное состояние внутреннего покоя, что дается не так просто. Но для этого в первую очередь необходимо уметь различать чуждое, несущее в себе разрушение для выстроенного, выстраданного мной мира, в котором я могу быть счастлив, определяя счастье как возможность двигаться дальше, а не стоять на месте, будто упавший с горы камень. Ты же хотел быть на вершине, а оказался внизу, вот так вдруг обрушившись к подножию. Ты потерял свою силу, и любой встречный ветер оказался способным сбить тебя с ног, закружить в вихре убегающего времени. И, не замечая этого, ты продолжал жить по инерции, будто впереди у тебя была вечность, и можно никуда не спешить и ничего не желать более того, что имеешь. Что это было? Бессмысленная трата жизненного ресурса – энергии, данной тебе для чего-то, ибо сила всегда приходит к тому, кто в ней нуждается. Но не затем, чтобы растрачивать ее впустую по мелочам, кичась тем, как ты велик по сравнению с другими, а только для того, чтобы преодолевая тот самый встречный ветер, ты шел сквозь него и делал то, что тебе предназначено делать в этом мире. И все это только для того, чтобы подняться еще на одну маленькую ступень выше себя самого – того, кем ты был когда-то, может быть и не так давно, но дело не в скорости движения, а в намерении идти, потому что иногда человек умирает раньше своей физической смерти. Кирилл видел таких людей. Нет, это были не призраки, не фантомы: они ходили, дышали, даже разговаривали, но им было просто все равно, куда идти и что делать, они как будто спускали на ветер свое время, как карточный игрок спускает деньги, а проигрывает, по сути, свою жизнь. Что ж, каждый выбирает то, что ему близко и что совпадает с его представлением о том, какой должна быть та самая жизнь. Но кто сказал ему, что об этом вообще думают? Просто живут по привычке, как делал и сам он довольно часто, по крайней мере, раньше, когда еще не чувствовал этого. Всё было именно так. И он считал тогда, что это нормально.

Несмотря на свою профессию, Кирилл со временем начал сомневаться в том, что человек – это плоть и кровь, и более ничего: физиологическая машина, которую, если она сломалась, можно или нельзя починить. Вот и вся история жизни, как история болезни. Но что-то мешало ему остановиться на обычной физиологии. Он допускал, что существует нечто выше этого, а именно – то, что запускает весь этот механизм, и отключает его в какой-то момент. Но ведь я исправляю поломку, как хирург, – спорил он со своим внутренним голосом, убеждающим его посмотреть на мир иначе.

– Тебе просто позволяют это делать. Ты лишь на какое-то время отодвигаешь неизбежное, вмешиваясь своей силой, своей энергией, своим мастерством, своим скальпелем.

– Кто это сказал? – спрашивал он себя. Кто так решил?

Но ответа не было. Он выключил свет и погрузился в ночь, словно уплывал куда-то по мягкой, темной воде: теплой, спокойной и гладкой – без единой складочки. Легко.

Название книги Олдоса Хаксли.

С. Довлатов.