Глава 3 «Наставник»
Июнь, 1204 год, парк Свободы, Бишрем
Слёзы ожогами катились по бледному лицу, пока ватные ноги вели Авиру по узкой тропинке вдоль деревьев. Обида плескалась в сердце, пальцы слабели, сжимаясь в кулаки, а затылок жаром кусала зависть. Перед глазами всё ещё стоял маленький Миан, которого отец учил азам боя.
Те же слова, что он некогда говорил ей, вновь звучали в тренировочном зале, пока она проходила мимо, но теперь не по отношению к ней. Её больше не встречали с улыбкой, а прогоняли всё дальше, будто она не оправдала надежд.
Было больно.
Идя по парку, являвшемся символом независимости, Авира не могла понять, когда… в какой именно момент она не ответила требованиям отцовских стандартов? Где ошиблась? Что сделала неправильно? Чего ей недоставало?
Вопросы один за другим крутились в голове, слёзы катились всё быстрее, а горло сковывал немой крик. Она отчаянно копалась в воспоминаниях в надежде выяснить, где поступила неправильно. Авира хотела исправиться. Вернуть внимание, любовь и хоть и слабую, но веру отца в себя.
Трагедия заключалась в отсутствии причин. Возвращаясь в прошлое раз за разом, Авира не понимала, что пошло не так. Ей искренне казалось, что каждое занятие проходило идеально, задания выполнялись без нареканий, а победы превышали всякие ожидания.
Но будь это правдой, она бы занималась с Мианом, а не бродила здесь в одиночестве…
Поначалу, когда Авиру впервые не пустили в зал, она убедила себя, что отец хотел натаскать Миана до её уровня. Это не толкало к болезненным выводам. Но спустя время, стоя перед закрытой дверью, она понимала, что всё совершенно иначе.
Отец не собирался тренировать Авиру и Миана вместе. Более того, он учил Миана вместо Авиры. От этого факта становилось больнее. Из ниоткуда взявшаяся предпочтительность в сторону брата не укладывалась в голове, а слова лезвием терзали сознание.
«Нет, Авира, теперь я буду помогать Миану».
«Миан станет хранителем, ему нужно больше внимания, подумай о будущем клана».
«Ты не хранитель. Им может быть только мужчина-сангл».
Слова отца эхом звучали в сознании, и, исходя из них, ответы на вопросы были. Единственное, что Авира сделала неправильно, – родилась. Но она не хотела это признавать. В голове не укладывалась мысль, что после всех её стараний, вечных попыток доказать, что она ни чуть не хуже, ему было всё равно.
Опустившись на одну из лавочек, она подобрала ноги под себя и вытерла слёзы, замечая проходящих мимо людей. Длинные бордовые волосы прикрыли лицо, а взгляд устремился между деревьев. Всё, чтобы её состояние не заметили.
Авира не хотела даже представлять реакцию отца на её слабость. Это не просто сильней отдалит, а перечеркнёт годы успешных тренировок, идеальных результатов и соответствия завышенным ожиданиям. И вернуть заветное расположение она уже не сможет, навсегда оставшись второй.
– Доброе утро, Авира.
Натянув улыбку, она повернула голову и увидела хранителя цитадели, прогуливающегося ранним утром.
– Доброе утро, хранитель Кретта, – тут же сказала она, вставая на ноги и приветственно кивая.
– Полно, дорогая, – махнул он рукой и опустился на лавочку. – Для тебя просто Кадус.
– Папа говорит, что правила хорошего тона нарушать нельзя, – сказала она. – Даже если тебя сильно просят.
На мгновение в глазах Кретта она увидела осколок сожаления, но то быстро сменилось добродушным блеском.
– Я думал, у вас по воскресеньям занятия, – произнёс Кретта. – Или ты опередила домашнюю программу на несколько лет?
Сказав последнее, он лукаво прищурился, заставив радость взыграть в её сердце. Авира смущённо засмеялась и опустилась на лавочку, поправив волосы и повернувшись к нему корпусом.
– Папа занимается пока с Мианом, – стараясь говорить спокойно, ответила Авира. – Говорит, что он станет хранителем. Нужно больше внимания.
И хоть она слабо, но пыталась скрыть играющую в голосе обиду, Кретта слышал её, внимательно смотря в зелёные глаза, отражающие светлое небо.
– Тебя это расстраивает, да? – с сожалением спросил Кретта. – Что он заранее делает выбор.
Авира несколько секунд смотрела в глаза Кретта, борясь с желанием высказать наболевшее. Она помнила, что нужно держать субординацию, но соблазн был велик.
Возможно, будь у неё друзья, общаться с которыми можно за пределами Тодора, стало бы легче. Но их не было, и все эмоции, обиды и боль приходилось удерживать в себе. Поэтому сердце, хранившее их, трескалось, а его осколки мучительно отдавали в душу.
– Нет, что вы, – врала Авира, покачав головой. – У нас хранителями становятся только мужчины, причём санглы. Был шанс, что лидером стану я, но потом родился Миан. И теперь…
Она замолчала, чувствуя подкатывающие слёзы. Дрожь пробежала по горлу, и последние слова звучали на грани истерики. Это выдавало эмоции, мысли и обиды так явно, что сейчас стоило попрощаться и уйти.
– Простите, я…
Авира попыталась встать, но Кретта аккуратно взял её за запястье, заставляя посмотреть на себя. И когда она перевела на него взгляд, слёзы вновь покатились по щекам, а тихие всхлипы вырвались из горла.
– Ты можешь всем со мной поделиться, – подбодрил её Кретта, помогая сесть обратно. – Я не скажу никому.
Сомнение всё ещё играло в разуме, но соблазн высказаться, наконец снять груз мыслей с души оказался сильнее.
– Почему он так со мной? – спросила она, смотря на Кретта. – Я делаю всё, что он захочет. Любые задания, упражнения, заклинания, приёмы.
Говоря это, она один за другим загибала пальцы, вспоминая недели без отдыха, постоянные попытки превзойти себя, сделать больше, лучше, быстрее. И всё ради призрачной надежды услышать похвалу. Но ничего. Улыбка была высшим показателем одобрения, а остальное перечёркивалось вопросами, поправками и искрящимся взглядом к Миану.
– Гладко никогда не было, – выдохнула Авира. – Он редко был доволен, но уделял мне время, занимался, помогал, а как только родился Миан, я будто умерла.
Последнее она едва не прокричала, а от яркой жестикуляции молния, вырвавшаяся из ладони, угодила прямо в дерево напротив, заставив его загореться. Авира резко выпрямилась, с сожалением взглянула на Кретта и подбежала к стволу.
Осмотревшись, она заметила шланг, из которого по утрам поливали цветы, и схватила его, повернув задвижку. Вода хлынула прямо на дерево, потушив его прежде, чем огонь принёс сильный ущерб.
Авира точно знала, что делать. У неё часто случались выбросы тока из-за эмоций. И даже это она превращала в преимущество. Страх последствий идеально оттачивал скорость. Она умела исправлять свои ошибки, но и в этом отец видел только проблему.
– Простите, – сказала она, вернувшись на лавочку.
– В твоём возрасте мало кто сразу понимает, что делать, – задумчиво произнёс Кретта, смотря на Авиру.
Она благодарно улыбнулась, вытирая оставшиеся слёзы с щёк и успокаиваясь от нахлынувших эмоций. Глядя с лавочки, Авира почти не видела обгорелой коры дуба, он не успел пострадать. Это подбадривало, но лишь на пару мгновений. Авира быстро продолжила говорить:
– Сначала занятий становилось меньше, после его равнодушие усилилось, а недавно он и вовсе выгнал меня из зала ради Миана, – тяжело выдохнула она, покачав головой.
Мимо прошли люди, отчего Авира замолчала, провожая их взглядом до выхода из парка.
– Я приходила обратно. Занималась, хотела показать ему, что могу, но он будто совсем перестал меня замечать, – устало говорила Авира, смотря на мощённую камнем тропинку. – Мне хочется стать для него идеальной, доказать, что я могу быть хранителем, но ощущение, что это…
– Невозможно, – завершил за неё Кретта, грустно кивнув.
Авира поджала губы и провела рукой по волосам, убирая их назад. Теперь скрывать лицо не приходилось, слёз уже не было. Либо они закончились, либо, высказав накопившееся, она и сама осознала очевидное, но так упорно незамечаемое.
Она недостойна, потому что родилась неправильной.
– Ты очень сильная, Авира, – вдруг твёрдо сказал Кретта, смотря на неё. – И ни Миан, ни отец, ни чужое мнение не способны это изменить.
– Вы хранитель цитадели, – напомнила Авира, грустно усмехнувшись. – Вам не понять, каково быть неправильным.
Он выгнул бровь, удивлённо смотря на неё и ловя вопросительный взгляд. Авира свела брови к переносице, выпрямившись.
– Я далеко не всегда был хранителем цитадели, – важно заметил он. – Поначалу и в меня никто не верил, считали, что я слишком мягкотелый для такого положения.
Авира задумчиво глядела на Кретту, подозревая, что он пытается подбодрить её. Но, сказав это, он не остановился, продолжая:
– Всегда отталкивали, критиковали, а после и вовсе перестали замечать, – воодушевлённо говорил Кретта, смотря на заинтересованную Авиру. – Но я нашёл выход.
– Какой? – едва не перебив его, спросила Авира, услышав тихий смешок.
– Равнодушие, – улыбнулся Кретта, наклоняясь к ней. – Я знаю, что справлюсь. А остальное уже неважно.
Авира недоверчиво смотрела не него, всё ещё не представляя, как можно не зависеть от одобрения отца. Но надежда, что именно это её спасёт, клокотала в сердце всё ярче, подводя к идее попытаться. Принять политику равнодушия и помнить, что не отец определяет хранителя и потенциал.
Это была идея, ведущая к счастью, и Авира осторожно к ней шла.
Июнь, 1215 год, поместье Демар, Бишрем
Твёрдо шагая по коридорам, Авира ловила на себе осуждающие взгляды остальных членов клана. Они пронизывали её ненавистью, едва не подрываясь напасть или высказать всё, что думают. Но никто не осмеливался. Неизвестно, что повлияло на них сильнее: её поединок с Мианом или покровительство Кадуса. Но эффект это произвело настолько хороший, что даже Миан, встретив её утром, коротко кивнул вместо очередной речи во славу своего рождения.
И это после всех горестей, сомнений и боли заставляло Авиру довольно ухмыляться. Может быть, они её не уважали, не видели лидера, но уже не пытались напомнить, где её место. Это была не победа, но уже и не поражение, а значит, очередной шаг к верной цели. Подобное вдохновляло, провоцируя к улучшению, заставляя хотеть стать ещё лучше, чем она есть.
Не для того, чтобы доказать, повлиять или убедить. А потому, что она сама этого хотела. Авира грезила увидеть лицо Миана, когда при очередной попытке сместить он прогнётся. Уже не благодаря Кадусу, а потому что она будет превосходить его.
Да. Миана тренировал Кристиан, как опытный сангл и правая рука отца. Да, за его плечами в последние годы простилались ежедневные занятия. Да, он был минимум в три раза сильнее и исцелялся за считаные минуты.
Но Авира была упрямее. Она жаждала собственного признания так зверски, что была готова бороться за него. Её избивали, ломали, пытались убить, чтобы забрать полученное, но теперь это не уничтожало, а придавало вкус жизни. Вчерашние слова Кадуса и его защита тронули её в очередной раз, заставив подняться.
Возможно, она проиграла одну битву, но к следующей будет готова лучше, и это сулило победу. Она верила.
Войдя в тренировочный зал, Авира громко захлопнула дверь и осмотрелась, замирая перед зеркалом во всю стену. Как когда-то маленькая девочка с бордовыми волосами и слезами стояла здесь, так теперь и Авира со сжатыми кулаками, ухмылкой и верой в себя настолько сильной, что содрогнётся Бишрем.
Это была дорога к власти под прикрытием собственного признания.
Путь был жестокий, тяжёлый, болезненный, но настолько желанный, что отказаться не получилось. Слишком много притеснений, сомнений и унижений от окружающих, чтобы забыть.
Июнь, 1205 год, Кладбище Бишрема
Идти было страшно.
Эрон прекрасно знал, что его ждёт, но долго не осмеливался шагнуть во владения смерти. В голове всё ещё витали надежды, что произошедшее окажется дурным сном. Он вернётся домой, где отец здоров, мать отчитывает очередного сангла, а на плите склепа нет её имени.
Это была приятная фантазия, которую хотелось сделать явью. Но такой власти у Эрона не было. Он мог лишь двигаться вдоль мощёной тропы между склепами и питать ложные надежды, что её имени там не окажется. Заведомо проигранная игра с самим собой, в конце которой душу разорвёт от боли. Впрочем, Эрон мог просто уйти, но он оттягивал момент принятия.
Эрон пытался замереть над точкой невозврата, не осознавая, что давно её прошёл.
Вобрав в лёгкие больше воздуха, он ступил дальше на кладбищинскую землю, чувствуя мурашки, волнами бежавшие по спине. Кожу обдало холодом, конечности на пару мгновений онемели, а перед глазами заплясала тьма. Эрон сжал кулак и твёрдыми шагами двинулся к нужному склепу, вскользь пробегая взглядом по остальным.
Погибель, вырезанная на их стенах, казалась менее тягостной, чем та, к которой он всё медленнее приближался.
Ноги тяжелели, сознание подбрасывало счастливые воспоминания, а жар окутывал тело. Эрон будто находился на границе между теплом и холодом, пребывая в двух состояниях одновременно. Это отягощало невыносимый момент смирения и принятия неизбежного.
Встав за углом, Эрон бросил взгляд вперёд, замечая рядом со склепом пару камней, не вошедших в кладку. Теперь он в точности знал, где нужно замереть, чтобы увидеть её имя. Но ноги едва не приросли к земле, сопротивляясь. Эрон не хотел принимать боль, но понимал, что должен. Настала пора жить дальше.
Каждый шаг как удар, вздох будто надрез, а взгляд, завидевший её имя, – источник страданий. Ладонь аккуратно легла на высеченное в камне «Колет Кристад», а слово «мама» эхом прозвучало в ловушке сознания. Лоб коснулся плиты, пальцы всё ещё лежали на буквах, а мгновенный крик надорвал горло. Он длился всего несколько секунд, освобождая копившиеся в душе терзания. Но Эрон его не слышал, лишь чувствовал.
В отличие от других посетителей кладбища.
Звук шагов заставил Эрона отшатнуться. На лице появилась маска равнодушия, которой его учила мать, а боль сделала шаг назад, обещая скоро вернуться.
Хранитель Кретта вышел из-за угла и с удивлением, перерастающим в сожаление, замер. Взгляд Кретты коснулся имени на склепе, а после вернулся к будто безразличному лицу Эрона. Возможно, оно могло обмануть многих, но Кретта был слишком проницательным для веры в равнодушие после смерти матери.
– Кто бы это мог быть? – спросил Эрон, слыша свой ровный, не окрашенный эмоциями голос.
Кретта знал, но молчал, не разрушая удобную ложь. Напротив, он понимающе кивнул и медленно прошёл ближе, касаясь имени, вырезанного на плите. Печаль застелила его глаза, Кретта поджал губы, и пальцы сложились в кулак.
– Колет была замечательной, не правда ли? – спросил он, смотря на Эрона.
В душе потеплело. Мало кто хорошо отзывался о его матери. На контрасте с отцом она выглядела тираном, что не завоёвывал уважение, а требовал его к себе. Поэтому мама многим не нравилась. Эрону даже казалось, что большинство знакомых радовались её уходу.
Неудобную силу не любят, какой бы величественной она ни была.
Её слова всегда попадали в суть происходящего.
– Правда, – нежно сказал Эрон, смотря на имя. – Слишком исключительной, чтобы её здесь поняли.
Последнее Эрон добавил грубее, осознание слишком ранило, чтобы его скрыть. Будь здесь мама, то бы была недовольна. Она считала, что истинные эмоции это всегда ошибка, которую обернут против тебя.
– То же самое она говорила о тебе, – помедлив, произнёс Кретта. – Мне доносили, что было в Тодоре после случившегося…
Воспоминания о наказаниях и безрезультатных попытках увидеть мать больно ударили по сознанию. Но Эрон не жалел об этом – она стоила каждой пытки, что он испытал. И продолжил бы, но Тодор не спрашивал, когда отправить домой насовсем.
– Она бы гордилась тобой, Эрон, – сказал Кретта, заметив боль в глазах. – Ты поступаешь так же, как и Колет.
Эрон горько улыбнулся.
– Благодарю, – ответил он, чувствуя, как боль слегка притупляется.
Мысль, что мать была бы довольна, его радовала. Она вселяла силу и уверенность в правильность его жизни.
– Думаю, здесь не хватает цветов, – сказал Кретта, сделав шаг назад и оглядев склеп. – Что она любила?
Эрон усмехнулся, понимая, что найти такое дерево поблизости невозможно, но всё же ответил:
– Сирень.
Кретта задумчиво потёр подбородок, пытаясь вспомнить, где её можно было отыскать, но, как и Эрон, осознавал, что это редкость.
– Предлагаю нам с тобой наведаться к магазинчику трав у цитадели, – вдруг сказал Кретта, улыбнувшись. – Вряд ли там есть сирень, но нам точно подскажут, как её вырастить
Слова Кретты теплом отдались в груди, и Эрон, сам того не понимая, кивнул. Кретта махнул рукой к выходу и сразу двинулся туда, по дороге рассказывая, где лучше всего посадить дерево.
И в это мгновение Эрону начало казаться, будто после потери матери он не остался один. Это чувство не поддавалось пониманию или объяснению, оно шло изнутри, словно неоспоримая истина, которую нужно принять.
Июнь, 1215 год, поместье Кристад, Бишрем
Эрон считал кладбище единственным местом, куда приходит с содроганием сердца. Сидя там, он безусловно ощущал ужасную боль, но и некое единение с матерью, которой больше нет. Эта было странное чувство, смесь воодушевления и страданий, с которыми он шёл по направлению смерти.
Теперь таких мест было несколько. И одно располагалось прямо у него дома, на первом этаже, едва не под собственной комнатой.
Это был кабинет отца, где сосредотачивались работа, жизнь хранителя и власть, как ресурс наследования. Комната недосягаемая, закрытая и поэтому желанная. Эрон там был лишь раз, будучи ребёнком, и то всего пару минут, пока его не выгнали за непослушание.
Отец считал кабинет местом силы и пускал туда очень ограниченный круг людей. Когда-то это была мама, следом появился Флоу, позднее – Элиана. За неё было обиднее всего. Для клана она являлась никем. Одна из десятков санглов, что вовремя смогла поддержать скорбящего отца и в итоге заменила ему жену. Возможно, поэтому Эрону она никогда не нравилась, а иногда он ловил себя на мысли, что презирает её.
Эрона злило, что Элиана заняла место его матери в сердце отца, пыталась набиться ему в понимающие мачехи и что её ребёнок должен был стать хранителем. Весь клан мечтал, что Эрона однажды заменят.
Его осознание собственной значимости, безразличие к требованиям отца и образ жизни не как у «правильного» наследника раздражали всех. Клан едва не закипал от каждого поступка и не упускал возможности раскритиковать почти любое решение. Впрочем, Эрон считал, что истинно всех тревожило лишь его нежелание завоёвывать уважение. Это же им не нравилось в его матери.
Причём так сильно, что иногда они осмеливались высказываться. Как правило, это заканчивалось отправлением в пустошь, потому что до обновления их уже не допускали. Сейчас это могло показаться сущим кошмаром, но не так давно было в порядке вещей. В этом и заключалась разница родителей.
Отец всегда добивался уважения. Проводил собрания, говорил длинные и красивые речи, шёл на уступки и выдавал награды. Для мамы это было дико, она воспринимала почтение как само собой разумеющееся. Потому что «лидер, сохраняющий им рассудок, уважаем априори» – так она рассуждала.
Кадус всегда критически относился к этой мысли, напоминая, что она хороша лишь в полсилы. Эрон часто соглашался, сбавляя обороты, но на подкорке сознания держал это правило при себе. Это Кадус нехотя, но одобрял, вероятно из-за холодного отношения Эрона к власти.
В отличие от того же Фатада – хранителя, о методах которого слагали легенды, – Эрон не упивался своей силой. Для него она была так же обычна, как воздух. Он понимал, что это не награда, не признание, а то, что по праву твоё. Подобную мысль Эрон и хотел привить клану. Причём не угрозами или уговорами, а потому что так положено.
Но, несмотря на все эти выводы, порой Эрону казалось, что он ошибался. Достаточно часто, чтобы не забыть, но слишком редко, чтобы изменить жизненные принципы.
Раздался стук по косяку двери, и Эрон повернулся, ловя поникший взгляд Элианы, державшей в руке зачарованный ключ от кабинета.
– Ты требовал его от Флоу, я слышала, – тихо произнесла она, всё ещё стоя на пороге.
Эрон в несколько шагов пересёк комнату, протягивая руку. Но Элиана просто смотрела на него, будто хотела сказать нечто важное. Наладить общение с ним у неё не вышло, даже смерть отца их не сблизила, а волнующие вопросы оставались. Эрон видел это так же чётко, как её желание воспользоваться ситуацией.
– Я жду, – добавил Эрон, в ожидании смотря на Элиану.
– У меня есть просьба к тебе…
– Озвучишь, когда отдашь ключ от моего кабинета, – выделяя предпоследнее слово, сказал Эрон.
Он не собирался идти на сделки или договариваться на чужих условиях. Это верный путь к манипуляциям и многочисленным интригам с ним в главной роли. А здесь он этого не потерпит, ему хватало Демар с её подначиваниями и характером. Поэтому в клане, где Эрон хранитель, его слово будет определять всё.
Переговоры закончились.
Элиана сглотнула ком, подступивший к горлу, и протянула Эрону ключ. Тот оказался меньше её ладони, отчего в сжатом кулаке Эрона виден не был.
– Я могу остаться в комнате, где…
– Чем меньше тебя будет в моей жизни, – спокойно начал Эрон, – тем больше вероятность, что всё останется как было.
Выйдя из своей спальни, Эрон направился к лестнице, но, едва не ступив на неё, повернулся к Элиане. Подавленный, наполненный слезами взгляд разорвал бы сердце, будь Эрон более сострадающим. Но количества пунктов, почему она ему не нравилась, было больше, чем причин для снисхождения.
– Почти как было.
Спускаясь, Эрон быстро перебирал ногами, сердце колотилось, а ожидание душило. Коридор сменялся другим, картины каруселью проносились по сторонам, пока он не дошёл до массивной чёрной двери. Выдохнув, он ввёл ключ в замочную скважину и повернул его до характерного щелчка.
Потянув за ручку, он шагнул внутрь. Лампы тотчас загорелись, освещая полубиблиотеку-полукабинет, где обычно обитал отец. Взгляд забродил по изумрудным стенам с деревянными вставками, книжным полкам с фолиантами и артефактами, паре картин, кожаному дивану и большому столу.
Закрыв дверь, Эрон прошёл дальше, заметив, что за тремя огромными окнами уже начинало темнеть. Он опустился на диван, слушая, как скрипит кожа, и обернулся, заметив пустую вазу и недочитанную книгу с закладкой в виде записки. Поняв, что там был почерк Элианы, Эрон лишь фыркнул и не стал доставать её.
Он поднялся и двинулся к столу.
Обходя его, Эрон пальцами заскользил по идеально гладкой поверхности, касаясь взглядом пергаментов, чернильницы, пера и многочисленных заметок, выведенных угловатыми буквами. Сев в кресло всё с той же изумрудной обивкой, он опустил руки на подлокотники, неосознанно поглаживая их углы и осматривая кабинет с этой точки.
В сердце возвышалось восхищение, смешанное с радостью и скорбью. Ему нравилось здесь, но не сколько от интерьера, сколько от ощущения, будто он на своём месте. Ни спальня, ни любимые уголки Бишрема не шли ни в какое сравнение с чувством дома в собственном кабинете.
Это словно утверждало в разуме случившееся, отрезая Эрона от прошлого и широко открывая дверь в будущее. Где он хранитель, это его дом, кабинет – и теперь он решал, кто сюда может входить. Мысли приятной истомой бежали по венам, пробуждая желание жить и изредка напоминая, что ценой этому был отец.
Казалось, Эрон должен был стать счастливее. Отношения лучшими у них не были, последние годы общение сошло на нет, и Эрон лишь назывался сыном. Ему так казалось. Но он не мог избавиться от гнетущей боли, недосказанности и понимания, что они с отцом закончили как чужие люди.
Да, это их выбор, оба были с ним согласны и лишь изредка выговаривали взаимные обиды. Но легче не становилось. В этом и заключалась проблема смерти. Неизвестно, когда она придёт. Нельзя подготовиться и сказать близкому последние слова.
Предположительно это бесчеловечно – терять отца именно так. Но Эрон знал и обратную сторону медали, чувствовал неизбежную потерю за считаные минуты до. Что из этого было ужаснее? Не было правильного варианта, потому что скорбь не поддавалась измерению.
Были события до и после. Сначала он не подозревал, а после учился жить дальше. Надеясь, что им бы гордились.