Юлия Рубинштейн. ЖАРЕНЫЙ ПЕТУХ
От тычка Веденин чуть не упал лицом в чувал.
– Не ворохайсь, страдник! Где кошель заныкал?
Тычок был недвусмыслен – Мартемьян сразу понял, что это ствол. Замер, перестав накладывать дрова в топку. Самостоятельная работа по геологическому строению Северного Урала оборачивалась скверно.
Еще раз, в затылок:
– Н-ну?
Послышался голос Олека:
– Онуфрий Алферыч, везде поискали?
Грузно повернулся позади Онуфрий:
– Цыть, поганец! Не то и тебя!
Мартемьян перевел дух. Стало ясно: попутчик что-то потерял. Всей-то избы – две на две сажени, да лаз на чердак, где в сезон коптят рыбу или птицу. И их четверо, пересиживающих вьюгу, что бушует второй день. Сам добрался вчера еле-еле, а эти трое уж сидели тут: зырянин Олек, приказчик купца Норицына; Нядми, самоед-охотник; Онуфрий Алферович Колотыгин, до того гордый кержак, что со всеми и за стол не садился.
– Эй, птенец фармазонской, ниверситецкой, поворотись! Сымай одежу-то солдатску!
На Веденине была студенческая форменная тужурка – на зиму застревать тут никак не рассчитывал. Он расстегнул ремень с вензелем Императорской Горной Академии, и Онуфрий тут же ткнул стволом охотничьего «зауэра» в живот.
– Мягко, гля. Ну, дальше…
– Да что ищешь, жяажя? – спросил Нядми.
Держа «зауэр» на правой, старовер полез левой за пазуху.
– Во! – в руке его расправился почти до полу длинный узкий дерюжный мешок.
– И там… ничего?
– Не дури!
Одновременно ружьем водил по телу Мартемьяна, поддевал полы одежды, дергал штанины столичного пошива суконных брюк. Заставил и их спустить. Выявились вязаные кальсоны. Тоже пощупал дулом.
– Ну, закрой страмоту-то, невыразимые-то. Таперя разувайся.
– Ума решился… – прошептал Олек. Не понять было, относится ли это к Нядми или к Онуфрию. Сам Олек, да и Мартемьян, прекрасно знали: такой кошель – пояс старателя, туда ссыпают намытый золотой песок и носят, обвязав вокруг талии.
– Ты! Вчерась топил? И задвижку открывал. На крышу выкинул!
– Еще поищем, а, жяажя? – подал голос миролюбивый Нядми.
– Благим прикидываисси?
– А я тоже… – вскочил Нядми, и скуластое лицо его зарделось от обиды, а угольно-черные брови сошлись совсем. – Я ненец! По-русскому… человек! И ясак выплатил, и отношение о том имею! За что меня…
Олек кинулся сбоку, обхватил Нядми в охапку, тонкие губы сжались в нитку:
– Укокошит!
– …стрелить хошь? – отбивался охотник. – У царя нич-чя не брал, у тя не брал!
Длиннорукий, проворный Олек одолевал, затискивал ненца в угол.
– Молчи, дурной, всех из-за тебя…
– Вор у вора украл, – подначивал Онуфрий, – вор вора уклал…
– Онуфрий Алферыч! – наконец смог сказать внятно Мартемьян, уже одевшийся. – А вчера кошель был? Вы точно не в пути обронили?
Оглушительно бахнуло, избу заволокло пороховым дымом. В углу визгнули немужским дискантом. Потасовка распалась, Олек остался лежать, Нядми, тяжело дыша, вскочил.
– Ты его, я тебя, – наступал Онуфрий. Глаза его выкатились от ярости и от дыма, стали козлиными, бесцветными, лишь белки кровенели. – В угол, замри!
Стал раздевать Олека левой, не выпуская правой «зауэр».
– Эй, ты, птенец, помогай!
Мартемьян криво улыбнулся:
– Это уж вы сами, г-с-дин Колотыгин, нам тут вместе сидеть, пока не уляжется вьюга, так что…
Олек зашевелился:
– Ох… Свят, свят… Омель, что ли? – он пытался отползти от Онуфрия.
– Не поминай беса! – Нядми в углу сунул правую руку за пазуху, но освирепевший Онуфрий перехватил его движение, бухнул прикладом, как дубиной, тот свалился без чувств. Старатель обернулся к Веденину:
– Не дошло? Тебя…
Мартемьян слышал, что Омель – зырянский дьявол темных языческих мифов, исчадие глубин первичного океана, представление о котором, однако, поддерживалось наукой палеонтологией. И эта мысль нежданно, в один миг вернула ему способность к действию.
– Онуфрий Алферович! – сказал он со всей доступной рассудительностью. – Вы говорили о божьем промысле, обратимся же к нему!
В озверелых глазах промышленника словно что-то мигнуло. Мартемьян продолжал, стараясь, чтобы между словами нельзя было ничего вклинить, точно у лектора на кафедре:
– Знаю средство выявить вора, данное свыше еще во времена ветхого Ветхого Завета. Для этого необходима жертвенная птица, святые праведники обычно брали петуха, однако пятикнижие Моисеево разрешает при отсутствии такового замену любым экземпляром мужеска пола…
– Копченых-то тут запасено по пролету… – почти не шевеля даже губами, выдохнул Олек, и ресницы его затрепетали надеждой.
– Итак, возьмем зажаренную птицу, обращаю ваше внимание, Онуфрий Алфер-ч, приготовленную без посуды, поэтому ваше древлее благочестие отнюдь не оскорбляется. Споем над нею вместе любой из псалмов Давидовых, после чего возложим на нее десницы. У вора десница сразу почернеет и отсохнет.
– Грех против третьей заповеди. Сме-ерт-ный, – усмехнулся в бороду старатель.
– А потому еще раз обыщем всю избу, – согласно кивнул Мартемьян.
Разделили избу, кому где искать, и работа закипела. Мартемьян перебрал поленницу дров. Олек перетряхнул все до тряпочки на полатях. Нядми подвигал в красном углу икону, стоявшие возле нее корзины, где предыдущие ночевщики оставили запас муки и крупы. Онуфрий лишь зыркал пронзительно, а когда все до вершка было обыскано и чуть ли не просеяно, бросил:
– Полез за птицей, а вы чтоб ни гугу.
Перекладины лестницы на чердак гнулись и скрипели под шестипудовым телом. Возился там, возился, наконец спустился, держа ощипанную мерзлую тушку глухаря:
– Чтоб все как у праведников. Ты, самоед! – ткнул «зауэром», с которым не расставался, в сторону ненца. – Крещеный?
– Пустозерский отец-часовенник Васильем нарек, – готовно вытащил нательный крестик Нядми.
– Ну, лезь, проверь, все ль я посмотрел. Ты благой, на тебя призреет, – коротко дернул старатель вверх головой, но не стволом: ствол продолжал следить каждое движение Нядми.
Тот слазил, повозился и спустился.
– Ничего, однако. И на крышу не выкинуть, труба узкий, длинный.
– Теперь на меня глядите, – с этими словами старатель распустил пеньковую подпояску, сбросил и зипун, и поддевку, и верхнюю посконную рубаху, и штаны армячинные спустил – все до исподнего.
– Самоед, – указал стволом на Нядми-Василья, – а ну, сюда, охлопай меня, чтоб не перед одним господомГосподом, а и перед этими страдниками чисто.
Нядми исполнил приказ и подтвердил:
– Пусто, однако. Не врет.
Подошел к стене и вытащил кусок бревна, заменявший окно. В избу ворвался мороз вместе с резким зимним светом: метель кончилась. Ненец высунул лицо в проем и крикнул:
– Э-эй, медвежья лапа, Нядми свидетель, все саво, все ненец хороший!
Олек дернулся было:
– Поганские…
– Цыть! – притопнул, одеваясь, Онуфрий. – Ишь, облизьяна, угождать, глаза отводить! Уж замечтал за мое золото дочку хозяйску… На те шомпол, стряпай!
Обрубок бревна вернулся на место, начавшая уже размораживаться тушка была насажена на шомпол, как на вертел. Четверо обступили чувал и пели.
– С небес призирает Господь, видит всех…
Уголья мерцали рдяно, потом подернулись белым пеплом.
– …как мы уповаем на тебя-а-а… – затихли последние звуки псалма, и Мартемьян взял в руки шомпол с жареным глухарем.
– И как сказано Господом: я есмь огнь поядающий… – прикоснулся тушкой к углям, раздалось сильное шипение, взвился дым, – возложим десницы!
Первый хлопнул правой ладонью по жареному глухарю, шлепок вышел влажный, жирный. За ним Нядми – аккуратно, беззвучно, в одно движение. Онуфрий дотронулся, сложив ладонь горбом, будто опирался на нетолстую жердь. И наконец, Олек.
– А теперь ладони покажем небу!
Положил жареную птицу на стол и показал сосидельцам обе ладони. Правая выпачкана в жире и белом пепле. У Олека и Нядми правые ладони извачканы так же.
– Ну-с, г-с-дин Колотыгин?
Судорогой дернулось лицо кержака, он неуклюже развел руками. Ладони были чисты. Обе.
– Сами спрятали кошель, и не прикоснулись, боялись, – словно припечатал Мартемьян жестко, кивнув на глухаря. – Рассказывайте! – прозвучало еще резче.
Рот Онуфрия разъехался, глаза расширились бездонно:
– Поми…
– Говори, кого навел! – крикнул Нядми, схватив старателя за грудки. – Я человека слышал, продух открывал!
Онуфрий отпихнул от себя ненца, но Олек повис на кержацких руках, а Мартемьян сорвал с его плеча ружье.
– Ну-ка все по углам! А ты – правду!
– Ох… – простонал грозный еще минуту назад промышленник. Ствол упирался ему в горло. – Помилуй мя… В чувале, во вьюшке…
Нядми белкой прянул наверх:
– Есть! Несу, однако!
Глазам студента, охотника и приказчика предстал пояс-кошель, полный золотого песку. Прокоптелый за двое суток пребывания в трубе чувала, где он висел на железном крючке у нижней петли вьюшки. И где его не заметил даже следопыт Нядми, искавший хоть каких-либо следов выше вьюшки, но не ниже.
– А теперь, – не сбавлял напора Мартемьян, – объясни, зачем?
– Выходи, эй, раскольник! Знаем, ты здесь! – донеслось снаружи. Грохнул выстрел.
– Ой, покрой мя… – запрыгали губы у Онуфрия. – Должник я… Должен Кутырю, он за своим пришел. Защити, пречистая… Скажи ему: гол есмь, не мое золото, все вам отдаю…
Снаружи летела отборная брань и угрозы.
– П-пропали! Кутырь, его шайка! Старателей грабят, – испуг плясал в светлых глазах Олека. – Слышь, городской, а тебя за полицию не примут?
Мартемьян коротко засмеялся:
– А что? Вяжи его, друзья, этим напоказ! Василий… или как вас? – пояс-то наденьте! Под одежду!
Высунул в окошко ствол «зауэра»:
– Именем закона, всем отойти, таможня дело ведет! – и выстрелил.
– Жулик! Покажись! – принеслось в ответ.
– Застрелят! – охнул Нядми, но Мартемьян скинул тужурку и выставил ее на ружье в дверь. Грянуло два выстрела, сливаясь в один – и топот. Мартемьян перескочил через сугроб, наметенный у двери, одеваясь на ходу. Засверкали буквы на погонах и орленые пуговицы, из лесу послышалось:
– Засада! Драпаем!
Хруст удалялся.
В Щугор пришли по тающему снегу, ведя Онуфрия якобы под конвоем. Золото тот поначалу делил начетверо, но польстился на долю один Олек: Нядми нужнее были капканы и мука, а Мартемьяну – лодка с верным провожатым до Чердыни, пока реки не встали.
