© В. Н. Бойков. Стихотворения. 2012 г.
Странствования. 1958–1966
В. Бойков с трубкой. 1968.
Рисунок Ю. Кононенко (1938–1995)
Ноктюрны «Электрическим потоком…»
Электрическим потокомиз осенней темнотысхвачены дождя косыеструи, да стволы босые,да прибитые цветы. Это я за кромкой светаздесь, в саду, а за окном,за невянущей геранью,не готовая к свиданью,ты в халатике цветном. Это губы мои бредяткаплей с мокрого куста,но сомкнулись занавески,и настигли ливня плескислух, и высохли уста.
Электрическим потокомиз осенней темнотысхвачены дождя косыеструи, да стволы босые,да прибитые цветы. Это я за кромкой светаздесь, в саду, а за окном,за невянущей геранью,не готовая к свиданью,ты в халатике цветном. Это губы мои бредяткаплей с мокрого куста,но сомкнулись занавески,и настигли ливня плескислух, и высохли уста.
«Из потемок осыпаясь…» Из потемок осыпаясь,вьются снега звездочки. Со столбов заулыбалисьфонаревы мордочки И всегда, когда так хмурыгородские феврали,просыпаются лемуры —золотые фонари.
Из потемок осыпаясь,вьются снега звездочки. Со столбов заулыбалисьфонаревы мордочки И всегда, когда так хмурыгородские феврали,просыпаются лемуры —золотые фонари.
«Тучи к ночи почернели…» Тучи к ночи почернели,в них теперь луне толкаться. Строгих тополей шинели,блузки белые акацийозаряются поройна картине моментальнойчужедальнею грозой. Под окном, рванув из спальной,восхитил включенный светкупой роз во тьме восточной. В эту ночь я знаю точно:я – действительно поэт.
Тучи к ночи почернели,в них теперь луне толкаться. Строгих тополей шинели,блузки белые акацийозаряются поройна картине моментальнойчужедальнею грозой. Под окном, рванув из спальной,восхитил включенный светкупой роз во тьме восточной. В эту ночь я знаю точно:я – действительно поэт.
«Звезды высыпали густо…» Звезды высыпали густоневысоко от снегови затенькали от хрустанеожиданных шагов. Шумная компаниядышит постепеннее:белое дыхание,внутреннее пение.
Звезды высыпали густоневысоко от снегови затенькали от хрустанеожиданных шагов. Шумная компаниядышит постепеннее:белое дыхание,внутреннее пение.
Кратко и кротко Суть формы
Пришлось заключитьв обрамленье стекло,чтоб свет залучитьи сберечь тепло.
Пришлось заключитьв обрамленье стекло,чтоб свет залучитьи сберечь тепло.
«Нас очищает —…» Нас очищает —стыд ли? горячка ли?лес ли? небо ли? Если б не пачкались —чистыми б не были.
Нас очищает —стыд ли? горячка ли?лес ли? небо ли? Если б не пачкались —чистыми б не были.
«Глазами ушиблась…» Глазами ушиблась:– Простите, ошиблась! Духами пахнулаи отпорхнула. А я исполнен дум:– Пора менять костюм…
Глазами ушиблась:– Простите, ошиблась! Духами пахнулаи отпорхнула. А я исполнен дум:– Пора менять костюм…
«Карапузы произвели…» Карапузы произвелииз мыла пузыри. Пузыри летят,карапузы глядят. Пузыри лопаются — ресницы хлопаются.
Карапузы произвелииз мыла пузыри. Пузыри летят,карапузы глядят. Пузыри лопаются — ресницы хлопаются.
«Необыкновение —…» Необыкновение —ветра дуновение,необыкновение —неба обновление! Всюду чудо,и его внеслапреобыкновеннаявесна!
Необыкновение —ветра дуновение,необыкновение —неба обновление! Всюду чудо,и его внеслапреобыкновеннаявесна!
«День раздал все гостинцы походя…» День раздал все гостинцы походя:мякоть радости – тем, этим – кость…А закат – точно пышные похороны,и звезда – не закрашенный гвоздь.
День раздал все гостинцы походя:мякоть радости – тем, этим – кость…А закат – точно пышные похороны,и звезда – не закрашенный гвоздь.
«Сказал мудрец…» Сказал мудрец:– Мы на земле – лишь гости,в гостях должны мы, становясь добрей,исполнить сердце плодотворной злости,так в мякоти плодов твердеют кости.
Сказал мудрец:– Мы на земле – лишь гости,в гостях должны мы, становясь добрей,исполнить сердце плодотворной злости,так в мякоти плодов твердеют кости.
«Круговорот жестокий…» Круговорот жестокийдень изо дня:востекает надежда с востока,а на западе – западня.
Круговорот жестокийдень изо дня:востекает надежда с востока,а на западе – западня.
Пейзаж Ничего себе пломбир:как на блюдечке – Памир!
Ничего себе пломбир:как на блюдечке – Памир!
«Белье, просушенное стужей…» Белье, просушенное стужей,я бурым утюгом утюжу,дымок над гладким его следом,и пахнет женщиной и летом.
Белье, просушенное стужей,я бурым утюгом утюжу,дымок над гладким его следом,и пахнет женщиной и летом.
«Пустой манеж потемками окован…» Пустой манеж потемками окован,на краешке с собой наединетак искренне и удивленно клоунсмеется своим мыслям в тишине.
Пустой манеж потемками окован,на краешке с собой наединетак искренне и удивленно клоунсмеется своим мыслям в тишине.
Танькины рассказки «Автобус – люлька человек на тридцать…»
Автобус – люлька человек на тридцать. За стеклами мелькает ночь,а Танька тайны делать мастерица,а Танька сон не в силах превозмочь. Пусть щеку о плечо мое примяла —ей неудобства хоть бы хны,ей от соседства требуется мало —держать за руку, тихо видя сны. Гордиться я доверием не склонен,хоть руку сам не всякому даю,но с этих пор, как простодушный клоун,я тайну несказанную таю.
Автобус – люлька человек на тридцать. За стеклами мелькает ночь,а Танька тайны делать мастерица,а Танька сон не в силах превозмочь. Пусть щеку о плечо мое примяла —ей неудобства хоть бы хны,ей от соседства требуется мало —держать за руку, тихо видя сны. Гордиться я доверием не склонен,хоть руку сам не всякому даю,но с этих пор, как простодушный клоун,я тайну несказанную таю.
«Мне вчера рассказывала Танька…» Мне вчера рассказывала Танька,после рыбной ловли возратясь:– Выложу тебе я без утайки —вот такущий мне попался язь! Знаешь, дождь был с вечера страшенный,в телогрейки вырядились мы,добрались до места, совершенноливень наши косточки промыл. Я с улыбкой байки эти слушал,эти мне не позабыть глаза,и хотя ухи я той не кушал,и не видел, как рассвет слизалсажу с неба языком шершавым,оставляя лишь потеки туч,и не слышал как листва шуршалапод дождем, реки не видел тушь,у костра ночного не сушился,хворост не пододвигал ногой, но с рассказом Танькиным я сжился —любо мне, когда большой огонь! Под дождем, под ночью был он хворый,огонечек просто – не костер,выживал, жевал он мокрый хворост,выжил – а рассвет все стер. Описать увиденное – тыщинужно слов и то б не рассказал,а она одно мне:– Красотища!!! Да еще горячие глаза.
Мне вчера рассказывала Танька,после рыбной ловли возратясь:– Выложу тебе я без утайки —вот такущий мне попался язь! Знаешь, дождь был с вечера страшенный,в телогрейки вырядились мы,добрались до места, совершенноливень наши косточки промыл. Я с улыбкой байки эти слушал,эти мне не позабыть глаза,и хотя ухи я той не кушал,и не видел, как рассвет слизалсажу с неба языком шершавым,оставляя лишь потеки туч,и не слышал как листва шуршалапод дождем, реки не видел тушь,у костра ночного не сушился,хворост не пододвигал ногой, но с рассказом Танькиным я сжился —любо мне, когда большой огонь! Под дождем, под ночью был он хворый,огонечек просто – не костер,выживал, жевал он мокрый хворост,выжил – а рассвет все стер. Описать увиденное – тыщинужно слов и то б не рассказал,а она одно мне:– Красотища!!! Да еще горячие глаза.
К западу от востока «Удеру я к чертовой матери…»
Удеру я к чертовой матери,чтоб дороги меня излохматили,удеру я к чертовой материот тебя – на вагоне, на катере… Мне удрать бы в далекую Индию —за индуса, глядишь, сойду, —лишь бы только глаза не виделиэтих бешеных весен беду, Но куда от себя мне деться,от моих на тебя молений? Мне одно лишь целебно средство —взять уткнуться тебе в колени.
Удеру я к чертовой матери,чтоб дороги меня излохматили,удеру я к чертовой материот тебя – на вагоне, на катере… Мне удрать бы в далекую Индию —за индуса, глядишь, сойду, —лишь бы только глаза не виделиэтих бешеных весен беду, Но куда от себя мне деться,от моих на тебя молений? Мне одно лишь целебно средство —взять уткнуться тебе в колени.
Охота Закат жар-птицей по волнамрассыпал перья пламени,но постепенно полинял,и небосвод стал правильней. Я жадно ждал: взметнется дичь —по небу точек россыпь,хотел я дробью дичь настичь,схватить и в лодку бросить. И ствол меж черных камышейкосился черным козырем,и вот отчетливой мишеньнад темным стала озером. Я не сорвал, нажав курок,урок естествознания,и шлепал борт, и был гребоккуда весомей знамени. Валялось на корме ружьебез улетевшей дичи,азарт лишь, схваченный живьем,был подлинной добычей.
Закат жар-птицей по волнамрассыпал перья пламени,но постепенно полинял,и небосвод стал правильней. Я жадно ждал: взметнется дичь —по небу точек россыпь,хотел я дробью дичь настичь,схватить и в лодку бросить. И ствол меж черных камышейкосился черным козырем,и вот отчетливой мишеньнад темным стала озером. Я не сорвал, нажав курок,урок естествознания,и шлепал борт, и был гребоккуда весомей знамени. Валялось на корме ружьебез улетевшей дичи,азарт лишь, схваченный живьем,был подлинной добычей.
Гробница Громады Тянь-Шаня – немые симфонии,замерли скалы – застигнуты в пляске,реку дробят водопадов сифоны,осипший Талас рвется в поисках ласкина север,на степи. Там воздух из видимых запахов соткан —полынью и дымом аулов прогорк,там тянется к солнцу слепая высотка —последний аккорд замирающих гор. Давно-предавно джигит —удал, но беден он был —себе на беду полюбилкрасавицу Джизубигит. Поклялся:– Будет калым! А утром другого дняв степи лишь следы коняи дали окутал дым. А там за походом поход,за годом – другой, и вотпора удальцу назад,хорош и уже богат —хурджин золотыми набит. Довольный, гонит коня,а утром другого днявести невесте:– Обидно бытыр убит… Ночь тихо плетет паутину из звезд,немой карагач к небу руки вознес,недвижные стражи – стоят тополя,полынно-долинно пахнет земля. На четкой высотке печаль бледнолица,луны отраженье под белой гробницей,и отзыв Таласа на вздох из-под плит:– Джизубигит… Джизубигит…
Громады Тянь-Шаня – немые симфонии,замерли скалы – застигнуты в пляске,реку дробят водопадов сифоны,осипший Талас рвется в поисках ласкина север,на степи. Там воздух из видимых запахов соткан —полынью и дымом аулов прогорк,там тянется к солнцу слепая высотка —последний аккорд замирающих гор.
Давно-предавно джигит —удал, но беден он был —себе на беду полюбилкрасавицу Джизубигит. Поклялся:– Будет калым! А утром другого дняв степи лишь следы коняи дали окутал дым. А там за походом поход,за годом – другой, и вотпора удальцу назад,хорош и уже богат —хурджин золотыми набит. Довольный, гонит коня,а утром другого днявести невесте:– Обидно бытыр убит…
Ночь тихо плетет паутину из звезд,немой карагач к небу руки вознес,недвижные стражи – стоят тополя,полынно-долинно пахнет земля. На четкой высотке печаль бледнолица,луны отраженье под белой гробницей,и отзыв Таласа на вздох из-под плит:– Джизубигит… Джизубигит…
В горах «Мы ходим верхами…»
Мы ходим верхами,мы ходим низами,находим архароводними глазами. Мы ходим с ружьем,бутерброды жуем,запивая кипящимв каменьях ручьем. Мы желаем запоемслушать звоны цикади навечно запомнитьцветущий закат. Раскатаем потомэтот яркий ковертак же, как разожжемэтой ночью костер.
Мы ходим верхами,мы ходим низами,находим архароводними глазами. Мы ходим с ружьем,бутерброды жуем,запивая кипящимв каменьях ручьем. Мы желаем запоемслушать звоны цикади навечно запомнитьцветущий закат. Раскатаем потомэтот яркий ковертак же, как разожжемэтой ночью костер.
«С чистой музыкой сверь…» С чистой музыкой сверьв звездных высях светание —этих грифельных сферна глазах выцветание. Над пустотами свет,просквозив, задеваетгребни гор, и хребетза хребтом оживает. Но слепящий раструбсолнца в зыбкости рани —за уступом уступ —обнажает их грании не глянет туда,где во мраке ребристомнеизбежна водав прыжке серебристом
С чистой музыкой сверьв звездных высях светание —этих грифельных сферна глазах выцветание. Над пустотами свет,просквозив, задеваетгребни гор, и хребетза хребтом оживает. Но слепящий раструбсолнца в зыбкости рани —за уступом уступ —обнажает их грании не глянет туда,где во мраке ребристомнеизбежна водав прыжке серебристом
«Тонехоньки рученьки —…» Тонехоньки рученьки —прутики-урючинки,из-за дувала выглядывают —новости выкладывают:урюк цветет! По прогнозамбыть морозам —для старухстрах,а урючина цвететв пух,в прах! Розовая жуть —радуется жук! Звонят на урок:цветет урюк! Видать, и в Сибирикапли забилирадугой в лед:урюк цветет!
Тонехоньки рученьки —прутики-урючинки,из-за дувала выглядывают —новости выкладывают:урюк цветет! По прогнозамбыть морозам —для старухстрах,а урючина цвететв пух,в прах! Розовая жуть —радуется жук! Звонят на урок:цветет урюк! Видать, и в Сибирикапли забилирадугой в лед:урюк цветет!
«У Дома пионеров…» У Дома пионеров,проскрежетав по нервам,горит,горнитв руках у Рыжего,который горд, —горн! – Эй, Рыжий, дайпобаловаться горномс охрипшим горлом!За мной не пропадет —найдется вдруг струяв дыханье горьком,котораяпо-детски пропоет.
У Дома пионеров,проскрежетав по нервам,горит,горнитв руках у Рыжего,который горд, —горн! – Эй, Рыжий, дайпобаловаться горномс охрипшим горлом!За мной не пропадет —найдется вдруг струяв дыханье горьком,котораяпо-детски пропоет.
На шелковом пути «Среди равнины…»
Среди равниныторчат упрямоорлы на руинахдворца или храма. Палящий полдень,полынь да пыль,ленивому подданветру ковыль. Варан разъярен —ворохнулся бархан,звон-позвон-перезвон —идет караван. Несут купцыбород ножи,усов ножницы. Впереди – миражи,и грезится отдыхна верблюжьих мордах,на горбах же – скопцыи наложницы. Э, эмир нашел,что менять на шелк!
Среди равниныторчат упрямоорлы на руинахдворца или храма. Палящий полдень,полынь да пыль,ленивому подданветру ковыль. Варан разъярен —ворохнулся бархан,звон-позвон-перезвон —идет караван. Несут купцыбород ножи,усов ножницы. Впереди – миражи,и грезится отдыхна верблюжьих мордах,на горбах же – скопцыи наложницы. Э, эмир нашел,что менять на шелк!
«Плыла пиала луны…» Плыла пиала луны,сочилась кумысом степь,и мучились валуны,оставленные толстеть. Причудливых теней провал —очерчивался привал. Немела монета луны,но тысячезвонна степьи тени иные вольныразбойничье просвистеть. Косились купцы на луну,ощупывая мошну. Бледнеет лицо луны —булатом сболтнула степь,в тени меж тюков пластуны,сладка степная постель —полынь, аромат, дурман…Проспал даже смерть караван.
Плыла пиала луны,сочилась кумысом степь,и мучились валуны,оставленные толстеть. Причудливых теней провал —очерчивался привал.
Немела монета луны,но тысячезвонна степьи тени иные вольныразбойничье просвистеть. Косились купцы на луну,ощупывая мошну. Бледнеет лицо луны —булатом сболтнула степь,в тени меж тюков пластуны,сладка степная постель —полынь, аромат, дурман…Проспал даже смерть караван.
Безмолвие Ночь. Степь. Дорога. Здесь лунусовсем недавно провезли,напросыпали, натряслисеребряную тишину. Идем как будто по луне,навстречу кустики встают,и ни словца —не узнают,идем вдвоем по тишине, Над степью серебристый флер,распространяемый луной,но мы идем ко тьме сплошнойпод горизонтом черных гор. Мир обновим там из костра,багрово-желтые мазкина живописные кускизаменят скупость серебра,жесть алюминиевых лицнабрякнет кровью черепиц,свод неба рваные дымыначнут качать… Шагаем мыв ладу с безмолвием степи,вдруг приостановясь, поймемсвое молчание вдвоемкак недоступные стихи. Степь…
Ночь. Степь. Дорога. Здесь лунусовсем недавно провезли,напросыпали, натряслисеребряную тишину. Идем как будто по луне,навстречу кустики встают,и ни словца —не узнают,идем вдвоем по тишине, Над степью серебристый флер,распространяемый луной,но мы идем ко тьме сплошнойпод горизонтом черных гор. Мир обновим там из костра,багрово-желтые мазкина живописные кускизаменят скупость серебра,жесть алюминиевых лицнабрякнет кровью черепиц,свод неба рваные дымыначнут качать… Шагаем мыв ладу с безмолвием степи,вдруг приостановясь, поймемсвое молчание вдвоемкак недоступные стихи. Степь…
«В гостях у линий и у чисел…» В гостях у линий и у чиселя почитаем здесь – учитель! —и за спиной сопенье глаз:восьмой мой класс. Исчерпав делои суть вопроса,девчонка села. Все это просто,да разве ж серо! Мой класс – мирок,доска, мелок:– Стучи, милок!(чему подобнона стыках дробныи поезда,но косны, косны). Доска – нам космос,мел – звезда!
В гостях у линий и у чиселя почитаем здесь – учитель! —и за спиной сопенье глаз:восьмой мой класс. Исчерпав делои суть вопроса,девчонка села. Все это просто,да разве ж серо! Мой класс – мирок,доска, мелок:– Стучи, милок!(чему подобнона стыках дробныи поезда,но косны, косны). Доска – нам космос,мел – звезда!
Что делается Цветы на газонах шутамитанцуют, и сердится шмель. Шатает дома и шатаетдеревья неведомый хмель. От ветра – ответ вероятный —в аллеях отсутствует сор,от ветра и грозные пятнауходят с небесных озер,от ветра и солнечный обручпод моточиханье и треск,пылая над крышами обочь,на свой возвращается трек. Откуда он, резв и приветлив,тот ветер? Да что за вопрос! Конечно же город проветрилкачелей воздушный насос,где платья скрипучим маршрутомто лепят фигур горельеф,то вспучиваются парашютом,упружьями ног засмуглев. Не лужа, а сброшенный вымпелс высот – синева разлеглась,и жук, любопытствуя, выполз,выпуклый словно глаз.
Цветы на газонах шутамитанцуют, и сердится шмель. Шатает дома и шатаетдеревья неведомый хмель. От ветра – ответ вероятный —в аллеях отсутствует сор,от ветра и грозные пятнауходят с небесных озер,от ветра и солнечный обручпод моточиханье и треск,пылая над крышами обочь,на свой возвращается трек. Откуда он, резв и приветлив,тот ветер? Да что за вопрос! Конечно же город проветрилкачелей воздушный насос,где платья скрипучим маршрутомто лепят фигур горельеф,то вспучиваются парашютом,упружьями ног засмуглев. Не лужа, а сброшенный вымпелс высот – синева разлеглась,и жук, любопытствуя, выполз,выпуклый словно глаз.
«Он жить любил грешно и жадно…»Порваны струны гитарные, порваны,Песни неспетые плавятся в памяти:– Вороны черные! Старые вороны!Что продаете вы, что покупаете? Он жить любил грешно и жадно,но все кончается однажды,и мир, который нажит,бунтует беспощадно. Вот щупальца пружинят под обивкой,стол виден плахой, плащ висит наживкой. Страх побежденный надвое расколот:предощущаем бритвы острый холод,и жарко сердце хочет биться. Все решено самоубийцей. Хотел он боль души избытьи боль и прошлое забыть,и бритва, что притягивала взгляд,вдруг греется о горло наугад… С самоубийцей этим я знаком, —желанье жить есть божеский закон,дающий волю пуле, и петле, —он в неутешном выжил феврале.
Порваны струны гитарные, порваны,Песни неспетые плавятся в памяти:– Вороны черные! Старые вороны!Что продаете вы, что покупаете?
Он жить любил грешно и жадно,но все кончается однажды,и мир, который нажит,бунтует беспощадно. Вот щупальца пружинят под обивкой,стол виден плахой, плащ висит наживкой. Страх побежденный надвое расколот:предощущаем бритвы острый холод,и жарко сердце хочет биться. Все решено самоубийцей. Хотел он боль души избытьи боль и прошлое забыть,и бритва, что притягивала взгляд,вдруг греется о горло наугад… С самоубийцей этим я знаком, —желанье жить есть божеский закон,дающий волю пуле, и петле, —он в неутешном выжил феврале.
Страницаиз107
СкороКнижный режим