Лоренс Блинов
Ночной тополь. поэма
«Кто мог знать, волнуется онили нет… сложная глубокая душа»
1
…то умолкал он, слегка покачиваясь,А то порой пламя какое-тос ног до головывнезапно окутывало егосумеречно-белесоватой рябью,и весь он словно светился изнутриневысказанными своими тайнами,и степь,степь неогляднаявсякий раз оживалаи шелестела едва слышнов каждом его затаённом вздохе.Тихо и осторожно,стараясь не спугнуть ни один блик,входил я в этот воздух,в эти серовато-замшелые сети,это трепетанье,надеясь уловить, высмотреть, понять:как же это он слагаетсвою прозрачную прозу —нет, лучше сказать —свои пронизанные серебристым мерцанием,и струящиеся в глубину корнейстихи.Я недоумевал:откуда в нём,таком, с виду стройном,элегантном даже,так много первобытных лишайников,мха дремучего…Откуда в нём эта паутина,это серое висенье умаявшейся летучей мыши!И ведь он будто бы понимает эти муки,эту влажную вселенскую дрожьзатаившегося кокона,а самое главное – тогда,когда ветер! —и как только ему удаётсятак преобразиться:стать обыденными похожим неожиданнона всех,на всё окружающее,и в этой пьесе своейон так же буйствует,так же ораторствуетв сумеречном своём запале,и он столь же по-актёрски деятелени неприметен, как все.Но – крылья!Крылья у него, кажется, и тогдабудто вдвое больше, чем у всех прочих —тех, кто подобно ему, всё же силится взлететь,но, увлекаемый незримым ужасоммгновенного небытия,оказывается театрально изувеченной,трафаретно изувеченной чайкой,неестественным и отвратительно красивым узоромраспластанной на мокром пескедекоративного побережья.
Но когда он начинает бытьуж совсем ни на кого не похожим,и пробуждается изнутрилёгкое полыхание и лепет —это тогда,когда ветра-то как раз и нет!И луны нет.(Но что-то всё-таки серебрити как-то слегка зажигает его седину.)Тогда до меня долетает вдругэтот тихий прохладный шёпот,и я начинаю понимать:«нет, это не пустяк —листвы безлунной трепетанье,и это трепетное таяньетончайших бликов и…»
Но вот я,стараясь быть ещё более неприметным,чем его безлунная тень,приблизилсяк раскрытым страницам его повести,и будто бы совсем случайновзглянул туда,куда он был устремлёнвсей своей непреднамеренной листвой.
2
Ах, вот оно что! —совсем невдалекечерез дорогуробкое деревцечуть выступалоиз недвижного пространстваночного закулисья,всё окутанное лимонным светомвесьма кстати оказавшегося рядомфонаря.
С чуть приметной застенчивостью(почти кустик,только уж очень высокий)стояла она,стройная молодая липка,вся прозрачная листвойперед бархатной портьеройбезмолвного ночного театра,стояла она,единственная актрисана той обнажённой сцене тротуара,чуть покачиваясь,совершенно, как и он иногда(только ещё призрачнее и невесомее),и вся излучала такую тишину,такую щемящую свежесть,недоступную банальным рукоплесканиям,что и я ощутил,почувствовал, что весь погружёнв эту тёмно-сиреневую маятутополиной страсти,что руки мои покрываются уженежно-серебристой замшелостью,слегка фосфоресцирующей в темноте,что глаза, мои глаза —уже не мои.
3
Я,прежде не допускавший и мысли,что за столом поэтаможет быть какое-то и иноеосвещение,кроме лунного,всегда презиравшийобнажённую мишуру торшерови полуночных фонарей(свеча – и та смотрела на меняс насмешливым подозрением),Яобнаружил здеськаким-то внутренним зеркалом,что начинаю видеть то же, что и он,
мой неуёмный серебристолистый воздыхатель,что и дышу-то яуже не своей листвой —что это – он, он,что я, так же, как и он,весь окутанный тем же трепетаньем,устремляюсь куда-то,бормоча и пошатываясь;и совершенно так же, что и он,не понимаю уже —как можно чего-то иного желать,что-то иное видеть,кроме этого одинокого фонаря,этого ослепительного и бесстрастногосветового потока,и такой нежной под ним,зеленовато-прозрачной,чистойпосле вечернего дождямолодой липки;и что разве столь уж необходимо,чтобы что-то ещё,какие-то особые слова,чтобы какой-то иной ветер,какой-то ещё спектакль состоялся,дабы выразить,попытаться высветить то,что невозможно,чего не может быть,потому что…чего уже никогда…
Корни мои ощутили упругую свежестьи полноту.Лёгкое мерцающее покалываниеглубоко заструилось где-то внутри стволаи охватило, поднявшись, вес ветви,всю мою листву – целиком.
4
…А утромон – вполне будничен, запылён,сер и обветшал. И – боже! —кажется, – в очках и с бородкой(и с зонтиком – в виде трости);и я едва узнаю его,непроизвольно обернувшись.
Он вежливо и галантнозастывает в приветствии,словно бы приподняв шляпу…
Но не говорит ни слова.
Страницаиз101
СкороКнижный режим