© Брюховецкий В., стихи, 2014
© «Знакъ», макет, 2014
Улыбнусь ли, или загрущу…
1
Постоял, подумал, подышал,Тронул ветку яблони и, вроде,Растворился музыкой в природе.Тела нет.Осталась лишь душа.
Вся раскрыта.Вся обнажена…Бредит космос тайными мирами.Облака кочуют над горами,А над ними влажная луна.
Сад набух росой. Деревня спит.Дремлет за околицей дорога.Тишина…Еще чуть-чуть, немного, —Каплю!И душа заговорит.
Улыбнусь я, или загрущу —Чувство будет искренне и ново…Первое бы мне услышать слово,Остальные я не пропущу!
2
Настрадаюсь до поры,Но когда себя откроюИ услышу как мирыШелестят над головою, —Отложу перо-копьеИ увижу на распутье:«Мир огромен! Не забудьте.Только каждому свое…»Подниму перо я сноваС крепкой верою в одно —Чем в строке спокойней слово,Тем прекраснее оно.
3
Высоко в горах туман.Облака клубятся – выше…Я впервые в жизни вижуКак бушует Океан.
Вот он, свой смиряя бег,Бьет в гранит тугой волноюИ дымится под скалою.И вот так – который век!
Верность берегу хранит.То спокоен,То бунтует…И настойчиво шлифуетНеподатливый гранит.
«Вот и смолкла песнь и певец давно…»Вот и смолкла песнь и певец давноЧистит клювом грудь, все равно, что фрак,А уже идет по тропе темноИ с полей к садам подступает мрак.Не бренчит кольцо, не скрипит журавль,Вдоль сухих плетней стали сосны в ряд.В синем омуте крепко спит голавль,Да на дне реки две звезды горят.Меж кривых коряг стелет шелк трава,Словно девичьи косы длинные,И течет вода, говорит словаВсе старинные да былинные.Окуну ладонь, раз и два раза…А была ли ты, сила вешняя!Упаду в траву, распахну глаза,Потечет в зрачки темь кромешная.И бездонные так наполнятсяЧерной пропастью, звездным крошевом!..Жаль не сбудется все, что вспомнится,Не воротится то, что брошено.
Вот и смолкла песнь и певец давноЧистит клювом грудь, все равно, что фрак,А уже идет по тропе темноИ с полей к садам подступает мрак.
Не бренчит кольцо, не скрипит журавль,Вдоль сухих плетней стали сосны в ряд.В синем омуте крепко спит голавль,Да на дне реки две звезды горят.
Меж кривых коряг стелет шелк трава,Словно девичьи косы длинные,И течет вода, говорит словаВсе старинные да былинные.
Окуну ладонь, раз и два раза…А была ли ты, сила вешняя!Упаду в траву, распахну глаза,Потечет в зрачки темь кромешная.
И бездонные так наполнятсяЧерной пропастью, звездным крошевом!..Жаль не сбудется все, что вспомнится,Не воротится то, что брошено.
«Рассеивая мрак, и, отрясая лист…»Я столько разбросал камней…
Рассеивая мрак, и, отрясая лист,Морозцем первым выстелив дорогу,Приходит срок.Я обращаюсь к БогуИ говорю, что я душою чист.Смотри, Господь, дела мои не громки,Я понимаю, как непрочна нить,И я прошу Тебя повременить, —Дай мне дойти до той конечной кромки,Где, ощущая время за плечами,Прозрел бы я и начал собирать,И, собирая, столько взял печали,Чтобы не страшно было умирать.
Я столько разбросал камней…
Рассеивая мрак, и, отрясая лист,Морозцем первым выстелив дорогу,Приходит срок.Я обращаюсь к БогуИ говорю, что я душою чист.Смотри, Господь, дела мои не громки,Я понимаю, как непрочна нить,И я прошу Тебя повременить, —Дай мне дойти до той конечной кромки,Где, ощущая время за плечами,Прозрел бы я и начал собирать,И, собирая, столько взял печали,Чтобы не страшно было умирать.
«Тяжела моя кровь, я уже устаю…»Тяжела моя кровь, я уже устаюКаждый раз поднимать ее выше и выше,Но на вашу ни в жизнь не сменяю свою,Даже если у вас она чище и жиже.Вам легко ее гнать, ваша кровь голуба,Успевает везде, все углы омывает,Это значит: досталась такая судьба —Не болит, не щемит, и дыханья хватает.Можно просто идти, веселиться и петь,Или просто лежать, не страдая, не каясь,И смотреть, как паук вяжет ловчую сеть,И пророчит вам счастье, в ладонь опускаясь.Можно все. Можно просто стоять и орать,Серой выпью уткнув нос в болотную кочку.Можно все, одного не дано – умиратьВсякий раз, как допишешь последнюю строчку.
Тяжела моя кровь, я уже устаюКаждый раз поднимать ее выше и выше,Но на вашу ни в жизнь не сменяю свою,Даже если у вас она чище и жиже.
Вам легко ее гнать, ваша кровь голуба,Успевает везде, все углы омывает,Это значит: досталась такая судьба —Не болит, не щемит, и дыханья хватает.
Можно просто идти, веселиться и петь,Или просто лежать, не страдая, не каясь,И смотреть, как паук вяжет ловчую сеть,И пророчит вам счастье, в ладонь опускаясь.
Можно все. Можно просто стоять и орать,Серой выпью уткнув нос в болотную кочку.Можно все, одного не дано – умиратьВсякий раз, как допишешь последнюю строчку.
Беркут1Не в том беда, что счастьем обнесли,А в том, что мнеВсе чудится, и мнитсяПокрытый ковылями край земли,И над землей кружащаяся птица.Не тот ли это беркут, что давноНа камни черствые просевшего дувалаВ рассветный час, когда еще темно,Когда еще рассвета покрывалоЧуть поднято, упал с небес. Горбат!Он был суров, а я был очень молод,Я был дитя, я был не виноват,Что по степи ходил в то время голод…Меня отец от птицы защитил.А беркут мне на жизнь мою оставилСвое перо, чтоб я писал и правил,И к солнцу поднимался, и кружил…2Уронил мне беркут пероМаховое, самое то.Я принял его как добро,Чем еще не владел никто.Не чинил никто, и к губе,Ритмы чуя, не прижимал…В колдовстве моем, в ворожбеСей подарок совсем не мал.Я омою перо слезой,Очиню его, задохнусьНебом, солнцем, степной грозой,Словом ясным и чистым – Русь.Станет грусть моя так светла!И проявится в грусти тойМах стремительного крыла,Боль, сравнимая с высотой.
Не в том беда, что счастьем обнесли,А в том, что мнеВсе чудится, и мнитсяПокрытый ковылями край земли,И над землей кружащаяся птица.
Не тот ли это беркут, что давноНа камни черствые просевшего дувалаВ рассветный час, когда еще темно,Когда еще рассвета покрывало
Чуть поднято, упал с небес. Горбат!Он был суров, а я был очень молод,Я был дитя, я был не виноват,Что по степи ходил в то время голод…
Меня отец от птицы защитил.А беркут мне на жизнь мою оставилСвое перо, чтоб я писал и правил,И к солнцу поднимался, и кружил…
Уронил мне беркут пероМаховое, самое то.Я принял его как добро,Чем еще не владел никто.
Не чинил никто, и к губе,Ритмы чуя, не прижимал…В колдовстве моем, в ворожбеСей подарок совсем не мал.
Я омою перо слезой,Очиню его, задохнусьНебом, солнцем, степной грозой,Словом ясным и чистым – Русь.
Станет грусть моя так светла!И проявится в грусти тойМах стремительного крыла,Боль, сравнимая с высотой.
«Стекают влагой облака…»Стекают влагой облака.Веранды запотели.Плывет вселенская тоска,Глаза бы не глядели.Над перелеском, над селом,Стучится в окна, двери.И ощутимей с каждым днемИ все больней потери.Такое, видно, ремесло —Все, что взойдет – созреет…Свеча души, струя тепло,Уже почти не греет,Но, как далекая звезда,Что не горит – мигает,В ночи кромешной иногдаПотемки раздвигает.
Стекают влагой облака.Веранды запотели.Плывет вселенская тоска,Глаза бы не глядели.
Над перелеском, над селом,Стучится в окна, двери.И ощутимей с каждым днемИ все больней потери.
Такое, видно, ремесло —Все, что взойдет – созреет…Свеча души, струя тепло,Уже почти не греет,
Но, как далекая звезда,Что не горит – мигает,В ночи кромешной иногдаПотемки раздвигает.
«И все-таки писать…»И все-таки писать!Не то, чтобы обязан,И этим связан, нет, но за душу возьметВысокая строка, за стол усадит князем,Чернильницу подаст и к бездне подведет.И ты совсем не ты!И только непогода,Раскачивая тьму, окутывая сад,Подсказывает ход, тропу и вехи брода,И ты идешь вперед, на ощупь, наугад,Раскачивая жердь,Гнилое огибая,Предчувствуя судьбу, прикусывая боль,И новая строка твоя (почти любая!)Пьянит уже верней, чем крепкий алкоголь.
И все-таки писать!Не то, чтобы обязан,И этим связан, нет, но за душу возьметВысокая строка, за стол усадит князем,Чернильницу подаст и к бездне подведет.
И ты совсем не ты!И только непогода,Раскачивая тьму, окутывая сад,Подсказывает ход, тропу и вехи брода,И ты идешь вперед, на ощупь, наугад,
Раскачивая жердь,Гнилое огибая,Предчувствуя судьбу, прикусывая боль,И новая строка твоя (почти любая!)Пьянит уже верней, чем крепкий алкоголь.
«Да…»И не одно сокровище, быть может,Минуя внуков, к правнукам дойдет…Да!Можно верлибром!Но можно – хореем!Суть главная в том, чтоб иная орбита…Мы в поисках слова незримо стареемИ вдруг открываем веками забытое.Далекое слово!Прекрасное слово!Подержим в губах и – забвение снова.
И не одно сокровище, быть может,Минуя внуков, к правнукам дойдет…
Да!Можно верлибром!Но можно – хореем!Суть главная в том, чтоб иная орбита…Мы в поисках слова незримо стареемИ вдруг открываем веками забытое.
Далекое слово!Прекрасное слово!Подержим в губах и – забвение снова.
УтроРанний свет. Откину полог —Брызнет золотом восток.Шмель – мохнатый спелеологЛезет в тыквенный цветок.Зреют дынь тугие слитки.Слышен перепела бой.Конь пасется у калитки,Мокрой шлепает губой.Запевает гулко улей.Мед и яд. Одно окно.Золотой жужжащей пулейОчарован я давно.Жизнь мудра. Разгадка рядом.До чего же прост ответ.Соты с медом…Пчелы с ядом…А без яду меда нет.
Ранний свет. Откину полог —Брызнет золотом восток.Шмель – мохнатый спелеологЛезет в тыквенный цветок.
Зреют дынь тугие слитки.Слышен перепела бой.Конь пасется у калитки,Мокрой шлепает губой.
Запевает гулко улей.Мед и яд. Одно окно.Золотой жужжащей пулейОчарован я давно.
Жизнь мудра. Разгадка рядом.До чего же прост ответ.Соты с медом…Пчелы с ядом…А без яду меда нет.
«Какая жизнь…»Какая жизнь.Какие дни.Какая странная эпоха!Вот и поэзия в тени.На что надеется дуреха?Того, что было, больше нет,Ушло, растаяло, не видно,И выйти вновь на белый светНе суждено, как ни обидно…И где-нибудь сережа-петя,В грязи, в навозе, в молоке,Шагая в новое столетье,Поднимет дудочку в руке,И, с верой в чистое искусство,Подует, но услышит… хрип.…А мы ему помочь могли б,Но нас не будет.Вот что грустно.
Какая жизнь.Какие дни.Какая странная эпоха!Вот и поэзия в тени.На что надеется дуреха?Того, что было, больше нет,Ушло, растаяло, не видно,И выйти вновь на белый светНе суждено, как ни обидно…И где-нибудь сережа-петя,В грязи, в навозе, в молоке,Шагая в новое столетье,Поднимет дудочку в руке,И, с верой в чистое искусство,Подует, но услышит… хрип.
…А мы ему помочь могли б,Но нас не будет.Вот что грустно.
«Там ветер солнце подгоняя…»Там ветер солнце подгоняя,Следит как в поле, за мостом,Кругами осень осеняя,Плывет развернутым крестомВысокий коршун…Даль слезится.Согретый солнечным лучом,Лениво хлопает возницаО пыль дорожную бичом.Я вспоминаю эту прелесть —И шум травы, и звук бича…Какая все-таки нелепость,Остатки жизни волоча,Мечтать и не суметь вернутьсяТуда, где ты все время есть,Где было не во что обуться,И было нечего поесть.Где пел ковыль,И лебедь плавал,И голубь приспускал крыла,Где жизнь текла без всяких правилЧиста, спокойна и светла.
Там ветер солнце подгоняя,Следит как в поле, за мостом,Кругами осень осеняя,Плывет развернутым крестомВысокий коршун…Даль слезится.Согретый солнечным лучом,Лениво хлопает возницаО пыль дорожную бичом.
Я вспоминаю эту прелесть —И шум травы, и звук бича…Какая все-таки нелепость,Остатки жизни волоча,Мечтать и не суметь вернутьсяТуда, где ты все время есть,Где было не во что обуться,И было нечего поесть.Где пел ковыль,И лебедь плавал,И голубь приспускал крыла,Где жизнь текла без всяких правилЧиста, спокойна и светла.
ПодворьеВоробьи… Пшеница… Драка…Щебет, гам, разбойный пух…Подошел петух…Однако!..Просто «ух!», а не петух.Сразу стало все на место.Сразу стало всем не тесно.Тот клюет и те клюют,Не дерутся, не плюют,Ни рогаток, ни пальбы…Вот и нам такое бы.
Воробьи… Пшеница… Драка…Щебет, гам, разбойный пух…Подошел петух…Однако!..Просто «ух!», а не петух.
Сразу стало все на место.Сразу стало всем не тесно.Тот клюет и те клюют,Не дерутся, не плюют,Ни рогаток, ни пальбы…
Вот и нам такое бы.
«Не морочь меня, судьба, не морочь…»Не морочь меня, судьба, не морочь,Я с ума сойду и сам, без тебя.Я шагаю не дорогой – обочь,Не смиряя шаг, и не торопя.Равномерно, по чуть-чуть, не спеша…Солнце падает в ладони – беру,Обжигаюсь, и трепещет душа,Как былинка во степи на ветру.Вешек нет, а не сбиваюсь с пути,Верным словом свои хвори лечу,Не морочь меня, судьба, не гнети,Дай остаток додышать, как хочу.
Не морочь меня, судьба, не морочь,Я с ума сойду и сам, без тебя.Я шагаю не дорогой – обочь,Не смиряя шаг, и не торопя.
Равномерно, по чуть-чуть, не спеша…Солнце падает в ладони – беру,Обжигаюсь, и трепещет душа,Как былинка во степи на ветру.
Вешек нет, а не сбиваюсь с пути,Верным словом свои хвори лечу,Не морочь меня, судьба, не гнети,Дай остаток додышать, как хочу.
«Двести лет истекает……»Двести лет истекает…Сквозь печаль и любовьПо России гуляетЭфиопская кровь.Веет славой, задором,Мятежом, кутежом,То пахнёт лукоморьем,То сверкнет палашом,То полтавской картечьюПросвистит, то простойТронет русскою речью,Золотой, золотой!В окна бьется, под крыши,Входит в сумрак сеней,И чем дальше, чем выше,Тем видней и родней.
Двести лет истекает…Сквозь печаль и любовьПо России гуляетЭфиопская кровь.Веет славой, задором,Мятежом, кутежом,То пахнёт лукоморьем,То сверкнет палашом,То полтавской картечьюПросвистит, то простойТронет русскою речью,Золотой, золотой!В окна бьется, под крыши,Входит в сумрак сеней,И чем дальше, чем выше,Тем видней и родней.
«Когда затихнет все и лишь в реке вода…»Когда затихнет все и лишь в реке водаПродолжит путь, толкаясь о пороги,Мы станем говорить как со звездой звезда,Не в смысле – велики, но в смысле – одиноки.Когда потом не станет сил в свече,И тьма в углу покажется предметом,Твой треугольный шрам на маленьком плечеВселенную мою наполнит новым светом,И я увижу все – и ястребиный пух,И ветер, что пшениц тяжелый пласт колышет,И девочку с бантом, что напрягает слух,И, слушая меня, меня совсем не слышит.Увижу как в степи над тонкою чертойГремит состав, швыряя дым на крышу,Как девочка кричит: «Куда же ты! Постой…»Я вижу, что – кричит, но голоса не слышу…
Когда затихнет все и лишь в реке водаПродолжит путь, толкаясь о пороги,Мы станем говорить как со звездой звезда,Не в смысле – велики, но в смысле – одиноки.
Когда потом не станет сил в свече,И тьма в углу покажется предметом,Твой треугольный шрам на маленьком плечеВселенную мою наполнит новым светом,
И я увижу все – и ястребиный пух,И ветер, что пшениц тяжелый пласт колышет,И девочку с бантом, что напрягает слух,И, слушая меня, меня совсем не слышит.
Увижу как в степи над тонкою чертойГремит состав, швыряя дым на крышу,Как девочка кричит: «Куда же ты! Постой…»Я вижу, что – кричит, но голоса не слышу…
«Чую – катится слеза по щеке…»Чую – катится слеза по щеке.И с чего бы эта вдруг мокрота?Внук кулацкий, я держу в кулакеЭту жизнь и не боюсь ни черта.В мой табун забрел однажды Пегас,Я взнуздал его – кормлю и пою,И за это был расстрелян не раз,И порубан не однажды в бою.Угощали меня смертным вином,Принародно примеряли петлю,Но я выжил и решил свой бином,Потому что я любил, и люблю.От Пегаса я узнал, от коня,Что я песню, что запел, допою,Потому что влюблена ты в меня,Потому что веришь в сказку мою.
Чую – катится слеза по щеке.И с чего бы эта вдруг мокрота?Внук кулацкий, я держу в кулакеЭту жизнь и не боюсь ни черта.
В мой табун забрел однажды Пегас,Я взнуздал его – кормлю и пою,И за это был расстрелян не раз,И порубан не однажды в бою.
Угощали меня смертным вином,Принародно примеряли петлю,Но я выжил и решил свой бином,Потому что я любил, и люблю.
От Пегаса я узнал, от коня,Что я песню, что запел, допою,Потому что влюблена ты в меня,Потому что веришь в сказку мою.
«Это было давно. Между нами был грех…»Это было давно. Между нами был грех.Я не то, чтоб об этом в печали большой.Осыпается сад… Осыпается смех…Меж Оятью рекой и рекою ПашойНынче столько деревьев в поход собралось,Что набитый листвою ручей не журчит,И глухарь на косе, бородатый, как лось,Преет бурым пером и брусникой горчит.В этом рыжем бору нам с тобой не гулять,Из оставшихся слов не вязать кружева,Из Ояти не пить, глухарей не стрелять.Это все не для нас…Век прошел или два?Вспоминая тебя, намечаю строку,Раскрываю тетрадь, зажигаю свечу,И с тоской понимаю: писать не могу,Только имя твое дорогое шепчу…
Это было давно. Между нами был грех.Я не то, чтоб об этом в печали большой.Осыпается сад… Осыпается смех…Меж Оятью рекой и рекою ПашойНынче столько деревьев в поход собралось,Что набитый листвою ручей не журчит,И глухарь на косе, бородатый, как лось,Преет бурым пером и брусникой горчит.В этом рыжем бору нам с тобой не гулять,Из оставшихся слов не вязать кружева,Из Ояти не пить, глухарей не стрелять.Это все не для нас…
Век прошел или два?
Вспоминая тебя, намечаю строку,Раскрываю тетрадь, зажигаю свечу,И с тоской понимаю: писать не могу,Только имя твое дорогое шепчу…
«Средь веселых парней и бравых…»Средь веселых парней и бравыхБыл я тоже не как-нибудь,Но меж пальцев моих шершавыхТы проскальзывала, как ртуть.Я ходил за тобою следом,Я шептал тебе вслед слова,Я мечтал, что однажды летом,Когда вымахнет в рост трава,Мы смотреть пойдем за околки,Что раскиданы за селом,Как в чапыжниках перепелкиГреют выводки под крылом…Не случилось.Подбит соколик.Опалила крыло гроза…За туманом твой скрылся облик.Потускнели мои глаза.При каких ты сейчас пенатах?Дом соломой, наверно, крыт.Край богатый, но нет богатыхВ том краю и не всякий сыт.Хорошо, если живность в стойле,Если есть кувшин молока,Если пес у крыльца – в истоме,Солнцем вымазаны бока…Ах, как памятно все, что было,И не может забыть душа,Как с подружками ты ходилаСиним берегом Иртыша.Отвернула судьба удачу,Поломала мечту мою.Вспоминаю тебя и плачу,Наливаю и горько пью.
Средь веселых парней и бравыхБыл я тоже не как-нибудь,Но меж пальцев моих шершавыхТы проскальзывала, как ртуть.
Я ходил за тобою следом,Я шептал тебе вслед слова,Я мечтал, что однажды летом,Когда вымахнет в рост трава,
Мы смотреть пойдем за околки,Что раскиданы за селом,Как в чапыжниках перепелкиГреют выводки под крылом…
Не случилось.Подбит соколик.Опалила крыло гроза…За туманом твой скрылся облик.Потускнели мои глаза.
При каких ты сейчас пенатах?Дом соломой, наверно, крыт.Край богатый, но нет богатыхВ том краю и не всякий сыт.
Хорошо, если живность в стойле,Если есть кувшин молока,Если пес у крыльца – в истоме,Солнцем вымазаны бока…
Ах, как памятно все, что было,И не может забыть душа,Как с подружками ты ходилаСиним берегом Иртыша.
Отвернула судьба удачу,Поломала мечту мою.Вспоминаю тебя и плачу,Наливаю и горько пью.
Молодость1У Тамарки КостомаровойБелый бант и шарф муаровый,Естество, как торжество:Губы – во! И груди – во!Хороша!Но грустно было,Не меня она любила,Не меня под бок бралаИ вела на край села.Я вздыхал и душу тратил.Не по нраву был, видать.Начиналась с темных пятенЖизни этой благодать.2Но однажды – сон под утро,Я ее люблю как будто,Так люблю, что подо мнойШар качается земной!Жар, туман, сумбурны мысли,Словно ухожу из жизни,Словно я уже не я…Ох, любовь! И, впрямь, змея.Жар, сумбур, а не немею,И простой загад имею:В руку сон, мол, впередиЭтого, хоть пруд пруди.
У Тамарки КостомаровойБелый бант и шарф муаровый,Естество, как торжество:Губы – во! И груди – во!
Хороша!Но грустно было,Не меня она любила,Не меня под бок бралаИ вела на край села.
Я вздыхал и душу тратил.Не по нраву был, видать.Начиналась с темных пятенЖизни этой благодать.
Но однажды – сон под утро,Я ее люблю как будто,Так люблю, что подо мнойШар качается земной!
Жар, туман, сумбурны мысли,Словно ухожу из жизни,Словно я уже не я…Ох, любовь! И, впрямь, змея.
Жар, сумбур, а не немею,И простой загад имею:В руку сон, мол, впередиЭтого, хоть пруд пруди.
Страницаиз22
СкороКнижный режим
