Издание осуществлено при содействии инвестиционного фонда «Custodian»

* * *

От автора

Валюше с любовью

Ну вот, похоже, работа над книгой наконец завершилась. Это как дитя: в какой-то момент тебе кажется, что оно уже вполне готово к самостоятельной жизни и больше не нуждается в твоем попечении, но всё равно хочется где-то поправить, что-то добавить, придать какой-то новый дополнительный смысл ушедшим в прошлое событиям. Ведь остается ещё очень много разного рода материалов, писем, стихов, памяти о том подлинно уникальном, неповторимом, в котором я нахожу индивидуальность, освещающую всё происходящее своим ярким светом. Светом, который не меркнет с годами.

Вот я читаю книгу о Рихтере и вспоминаю его репетиции на Декабрьских вечерах в Пушкинском музее. Его подготовку концертного исполнения оперы «Буря» Пёрселла, со- единившего гениального Шекспира с потрясающей музыкой. Вижу его ясно и отчетливо, будто сегодня. Он строг и точен в замечаниях, наивен в поведении. Большой крест поверх одежды. Движения ребяческие, быстрые. Самозабвенная погружённость и в текст, и в музыку, которую играет.

А вот ещё одна маленькая незабываемая история – один вечер с Львом Константиновичем Дуровым: столько эмоций, столько юмора, прелестных баек и столько глубокого понимания феномена Эфроса, столько преданности великому Мастеру.

Вот мой Кронштадт, Питер, Ваймар. Встречи, репетиции, театральные премьеры. Открытия, откровения…

Вот растут мои дети, потом внуки. Каждая встреча с ними – праздник и источник обновления, пересмотра каких-то своих привычек, установок.

Пока складывалась эта книга, родился ещё один поэтический сборник – «Сто картин». Сто стихов к шедеврам мировой живописи.

Одним словом, жизнь продолжается, неумолимо ускоряя свой бег. Но надо уметь и «остановиться, оглянуться».

Любимой моей жене, всем родным и близким, друзьям посвящаю я эту книгу.

«Как трудно жить с поэтом…»

* * *

Как трудно жить с поэтом!

Зимой, весной и летом,

И долгою зимой —

Читает до рассвета,

Витает в мыслях где-то,

Зовёшь – и нет ответа:

Он где-то сам с собой.

Он свет не выключает,

Печаль не замечает,

Лишь осень подтверждает

И листьев дивный след.

Он громко рассуждает,

Друзей не забывает,

И часто повторяет

Придуманный ответ.

Волшебные минуты,

Забытые маршруты

Подарит он кому-то

И по чуть-чуть себе.

Вот гасит свет как будто. —

Зачем? Ведь скоро утро!

И снова, снова, снова —

Прогулка по судьбе,

И в горные приметы

Там, на исходе лета,

Где новые секреты

Летят под облака.

Так трудно жить с поэтом —

Зимой, весной и летом,

Зимой, весной и летом

Дорога нелегка.

Как горная река —

Шумит, шумит пока…

2018

Ретро-мозаика

Майскими короткими ночами

Отгремев, закончились бои.

Дом отдыха «Вьюнки».

Оркестр играет марш —

Послевоенных лет

Особая примета.

Фотограф вдалеке.

Количество мамаш

С количеством детей

Распределяют лето.

Всё озеро в листве,

Безумная жара.

И кто-то патефон

Уговорит не быстро.

И танцы до утра,

И драки до утра,

И бабушкин салат

На скатерти пятнистой.

Дом отдыха «Вьюнки».

Шипит аккордеон,

Собаки детвору лениво догоняют.

И детство, что давно посажено на трон,

Фотографы сейчас так тщательно снимают.

Зинка проповедь или исповедь

В суете наваристых плит,

Самогоночка мигом вызрела,

Половиц запоздалый всхлип.

Абажуром печаль подсвечена,

До весны ну совсем чуток, —

Сбросить таинство подвенечное

И забраться к судьбе в закуток.

Да потешиться, да покаяться, —

Утро вынесет к образам.

Что поделится, то останется

На всю жизнь ненасытную нам.

Зинка проповедь

Или исповедь,

Зинка около

Или исподволь.

Кожа была похожа на мою.

Крепдешин метался. И оползнем – к твоим ногам.

Всю эту жизнь об одном тебя молю:

Чтобы ты приходила чаще по вечерам.

Из той истории, где улицы ближе к цветам,

Где палисадник для свадеб и для судеб,

Где мир кладбищенский тянется прямо к лесам,

Где за околицей ещё вырастает хлеб,

И только свежестью выдохнет простыня,

И половицы украдкой махнут в бемоль, —

На расстоянии вытянутого дня

Ожидание, проводы и щемящая боль.

Всё испито глотком ледяной воды,

Лишь многоточие прикручивается к словам.

Рушатся расстоянья, надежды, мосты —

Крепдешином, что оползнем к твоим ногам.

Темнеет старый сад.

Луна на старой лавке,

А где-то в глубине —

Заблудшее танго.

И ты стоишь одна

В господской старой арке

И я бегу к тебе;

До ночи далеко.

Клеши, как паруса,

Твои глаза украдкой

Ту полночь сторожат

Уже который год,

И слышится танго

На старой танцплощадке,

И молодой отец

За памятью бредёт.

2019

«Листья кружат и падают…»

* * *

Листья кружат и падают,

И теряют свой след,

Исчезают и радуют

Во дворах напослед.

И шуршат сновидения,

И тревожат дворы,

И умчат воскресением

В иные миры.

Ветер чуть поторопится,

Закружит, закружит;

Жёлто-красным пророчеством

О судьбе ворожит.

И ещё на мгновение

Остановит свой взгляд:

Листья – птицы осенние —

Всё летят и летят.

2019

«Не загадываю, да и не таю…»

* * *

Не загадываю, да и не таю, —

Все давным-давно отмерено судьбой.

Сочиняю биографию свою

Про разлуку, про удачу,

Про любовь.

1998

«Люблю, когда улягутся стихи…»

* * *

Люблю, когда улягутся стихи,

И строки из эмоций жизнью станут,

Когда они послушны и тихи,

Не выдадут, простят и не обманут.

1998

«Тревожит время суетой…»

* * *

Тревожит время суетой,

Вокзалом ранним.

Бежит по рельсам за тобой

Воспоминанье.

Смахнешь с усталого окна

Пылинку-память,

Но вновь появится она

В ночи стихами.

И затревожит, и простит

Судьбы причуды.

И жизнь на жизнь благословит,

Поверив в чудо.

1993

«Вот снова белые листы…»

Сторожить молоко я поставлен тобой, Потому что оно норовит убежать.

А. Кушнер

Александру Кушнеру

* * *

Вот снова белые листы,

Они пока ещё чисты,

Но вот нагрянет первый снег,

Потянется к началу рек,

Потом растает под капель

Мой снежный ком.

Мой добрый Лель,

Как все бессильно и легко!

Вот закипает молоко.

Как наважденье, через край,

И подступает к горлу май.

Нет, всё не так.

Ты у окна,

Дорога дальняя видна,

И ветер отгоняет боль,

И мы счастливые с тобой

Там, в дальней дымке грозовой.

Как наши помыслы чисты —

Как эти белые листы.

2004

«Седеют те люди, которых я знал молодыми…»

* * *

Седеют те люди, которых я знал молодыми.

Стареют вокзалы, и песни поются не те.

Знакомою улицей жизнь пробасила

И тенором дивным воскресла на ближней черте.

Нам всё интересно,

И по сердцу, как по дороге,

Идут поезда удивительных лет.

И юность прекрасна

И судит не строго,

И не отыскать самый главный секрет.

Седеют те люди, которых я знал молодыми.

Мольберты и кисти ссудила им жизнь неспроста.

Из тысячи красок всё пишется память России!

Такая щемящая, что не хватает холста.

1993

«Успей доснять костры, горящий пруд…»

* * *

Успей доснять костры, горящий пруд,

Деревню, что влачит существованье,

И облако, и тишину окраин —

Благословенной памяти маршрут.

Успей доснять летящий облик дня

И пирамиды лет нагроможденье,

Ещё твоё святое воскресенье

И бег неудержимого коня.

Успей доснять и сбросить путы лет,

И бег, галоп, ненастье,

Лихолетье.

Перечеркнуть ревнивое столетье

И не понять рождения секрет —

Успей, поэт!

1993

«Я тебя уже не вспомню, если встречу…»

В.А. Дмитрякову

* * *

Я тебя уже не вспомню, если встречу,

Но отчаянно срываюсь на стоянку.

На спидометре горит вчерашний вечер,

А за вечером беззвучно бродит танго.

Эта музыка, печальная такая,

Где-то рядом, за калужскими дворами;

Километры, словно годы, нарастают, —

Не угнаться, не угнаться им за нами.

То, что было, тихим ветром отзовётся, —

Эта лестница и парк, музейный шорох.

Песня наша без дороги не поётся,

И умолк без этой песни старый город.

Это истины в неслышном измереньи,

Только некуда порой от истин скрыться.

Я тебя уже не вспомню. Воскресенье…

Новый праздник и, увы, другие лица.

1997

«Уже вступаете Вы в осень…»

И. Захарову

* * *

Уже вступаете Вы в осень,

Ещё и лето не пройдя.

Сентябрь задумчивый приносит

Пригоршни тёплого дождя.

Сентябрь спешит, не понимая,

Что лета не прошёл порог,

И тишина, печаль скрывая,

Не выдаёт начало строк.

Уже вступаете Вы в осень

И перешли шаги на бег,

И где-то, после или возле,

Неторопливо падал снег.

Назойливо звучащий смех

Не ведал осени начала.

2010

«По звуку осень…»

* * *

По звуку осень,

По тропинке день

Уходит, забывая оглянуться.

А зимы и печали обернутся…

1998

«Вдруг столько зимы…»

* * *

Вдруг столько зимы

В суете повстречалось

Над пылью дорожной,

Над сплетней досужей.

По вечной дороге,

Сметая усталость,

Нам всем по зиме

В этом мире досталось.

1998

«Покаянный бег времен…»

* * *

Покаянный бег времен —

Что я прожил, что я нажил:

Лет неслыханная тяжесть,

Снег и снег со всех сторон.

1998

«А по снегу, по снегу…»

* * *

А по снегу, по снегу,

По вечному снегу

Бродят судьбы,

Как будто бы звери по следу.

Оглянуться ещё не успев,

Исчезают.

А снега окружают.

Уже окружают…

1998

«Срывалась погода на резкий…»

* * *

Срывалась погода на резкий

Фальцет.

Вагонная лампа светить перестала.

Дожди кочевали по тихим

Вокзалам,

Смывая усталость

Сомнений и лет.

2015

«Летом хоронили бабушку…»

«Живущий получает и собирает плод в жизнь вечную, так что сеющий и жнущий вместе радоваться будут».

Евангелие от Иоанна

Летом хоронили бабушку. Уходила, отодвигалась куда-то вдаль безоблачная пора детства… Черный шлейф похорон. Боль прощания, могила возле дороги. Берёза и тишина. Вспомнилось кладбище в Тарусе. Могилы опальной Ариадны Эфрон, Константина Паустовского, известных и безвестных русских людей подле вечной Оки в сердце российской глубинки. Я ещё вернусь в Тарусу, к холодному цветаевскому камню, к церкви без алтаря, к надгробью Борисову-Мусатову, к счастливым и туманным дням. А пока из детства: бабушкин говор; слияние еврейской и русской речи. Провинциальный быт, философия и боль утрат.

Бабушка

Оставшись одна в тридцать с небольшим, бабушка всю свою жизнь посвятила своей любимой дочери и нам, внукам. Внуки – это я и Саша. Саша – младший. Я помню нашу самую раннюю общую фотографию. Мамочка, совсем молодая, с моим маленьким братом на руках, и я на стуле. Хорошенький. Сзади, на втором плане, моя дорогая, незабвенная бабушка.

Крайне чувствительная, экзальтированная, с неподражаемым говором, чудесными фольклорными словечками, то и дело слетавшими с её уст, она была человеком ярким, неординарным. Из тех, кто придаёт жизни то особое измерение, которое сродни детскому восприятию мира.

Она не знала еврейских традиций, поэтому в доме всегда отмечали две Пасхи и никогда не говорили на языке предков. Она безумно вкусно готовила, и её отдельно взятую неповторимую кухню не затмит для меня никакая другая.

Мы жили в городе Клинцы Брянской области, на улице Красной, снимали комнату у родной бабушкиной сестры. Мой брат спал на диване, я – на приставных стульях. Мама с папой занимали единственную кровать, а бабушка устраивалась на раскладушке. Здесь же практически находилась и отцовская мастерская: он рисовал портреты вождей и государственных деятелей. Однажды, со сна, я нечаянно столкнул со стола краски, и их брызги попали на изображение вождя народов Иосифа Сталина. Папа был в гневе. Бабушка, схватив меня на руки, испуганно, но решительно выкрикивала: «Лёва, не трогай ребенка!» А потом, когда скандал миновал, она оправдывалась перед моим грозным отцом.

Дом, где мы жили, и сегодня у меня перед глазами. Воскресный день. На небе ярко светит солнце, за плетнём маленьким земным солнцем горят подсолнухи. Огромный стол. Куриный бульон с дольками яйца. Вся семья в сборе. Но вот родители уходят, мы останемся одни с бабушкой, и на столе неожиданно появляется фотография. Предобрейшее лицо. Пышная шевелюра. Это наш дедушка Яков.

Бабушка рассказывает нам о его воинской службе, его офицерских назначениях, интендантских обязанностях и большой ответственности. Она колесила с ним по Союзу и всегда ему помогала, носила у себя на поясе все его ключи от многочисленных складов. Во время войны он пропал без вести в чине капитана-интенданта под Белостоком. Его фотография – моё небольшое, но драгоценное наследство, которое перешло ко мне от бабушки.

Она всегда доставала дедушкину фотографию, как икону.

* * *

Вечер своё наважденье припрятал,

Было светло и тепло до утра.

Мы не увидимся, дедушка Яков,

И не пришла нашей встречи пора.

Ксёндз к алтарю, подбоченятся хаты,

Громко в окно постучится война.

Мы не увидимся, дедушка Яков, —

Это не наша с тобою вина.

Из родословной останутся строчки.

Мама… Снаряды, летящие в ночь.

Судьбы, зарницы и гнев многоточий —

Не пожалеть и, увы, не помочь.

Вновь соберутся случайные люди,

Лихо гармошка раскроет меха;

Вспомнят кого-то, кого-то осудят,

Стопку нальёт молодая сноха

Бабушка, скорбь до конца не оплакав,

Так и останется в мире одна.

До возвращения, дедушка Яков, —

В тихой молитве забытого сна.

2011

* * *

Мой второй дедушка – Илья, был председателем колхоза под городом Вольском. В 43-м попросил освободить его от брони и ушёл на фронт. В тот же год он погиб во время прорыва блокады Ленинграда. Я назван в его честь, а моему брату дали имя Саша (созвучное с Яша). На имя Яков мама не решилась – видимо, опасалась беды.

Провинциальный маленький город жил по своим законам. В субботу бабушка отправлялась на рынок, где покупала вкусные вещи, торгуясь и ругаясь, как и положено. Встречалась там со своей родной сестрой, которая выдавала рыночные местовые талоны. То был примитивный бизнес моей двоюродной бабушки, а родная выкраивала из своих скромных наличных на мороженое в вафельных стаканчиках и конфеты для обожаемых внуков.

Она водила нас по стадионам, кинотеатрам, любила бывать с нами на всех встречах и вечеринках; всегда и везде мы чувствовали её тепло, её понимание и искренний интерес к нашим заботам и увлечениям. С детства я хорошо пел, выступал даже в Москве и Киеве в сопровождении симфонического оркестра. И именно бабушка горячо вступалась за меня, когда мои громкие распевки в доме кому-то мешали. Напор и мощь «Яростного стройотряда» ощущала на себе вся улица.

Родителей мы видели мало, они были вечно заняты работой, и мы с нетерпением ждали субботы и воскресенья, когда бабушка наконец поведёт нас в… Каждый раз она выбирала новый маршрут. Вот кинотеатр, который построили пленные немцы: величественный, с колоннами. В кассе длинная очередь за билетами. Бабушка, которая придерживалась активной жизненной позиции, к заветному окошку всегда пробивалась первой. Кто-то возмущённо шумел, кто-то потом кричал нам вслед, но через считанные минуты мы уже вступали на территорию праздника. Там, в фойе, играла живая музыка, продавали мороженое. Томительные мгновения ожидания перед входом в зрительный зал. Но вот гаснет свет и начинается волшебство экрана, со всем его многообразием чувств, которые мы переживаем вместе с бабушкой.

Когда у нас с женой родился старший сын, мы приехали к бабушке на студенческие каникулы. Она отогревала нас, как могла, и мудро распределяла наши занятия – оставляла меня с маленьким сыном дома, а мою жену отправляла на танцы с моим братом Сашей.

Она пыталась сблизить её с моим своенравным папой, который был радушен, пока не затевал очередной конфликт и не уходил к другой женщине. В оправдание своего отсутствия он придумывал самые невероятные приключения: то якобы попадал в аварию, то выручал кого-то. Но когда был в настроении, являлся вполне добропорядочным отцом семейства. Мы иногда сближались, а иногда попросту ругались.

Бабушка всегда старалась всех примирить, всем помочь. В свои уже немолодые годы пыталась быть ловкой и расторопной. В те времена наш двор был строительной, сплошь перекопанной площадкой и часто, сняв с верёвки бельё и оступившись, она оказывалась вместе с ним в траншее. Потом вылезала, перемывала бельё и снова попадала в траншею. И как бы мы ей в тот момент ни сочувствовали, просто невозможно было удержаться от смеха, слыша её красочные по этому поводу выражения вроде: «Вот твары! Опять накопали!»

Долгое время бабушка получала посылки из Америки, где жили наши родственники. Поэтому мы одевались очень хорошо, в американские брючки, кофточки, курточки (вступив в ряды КПСС, мама заокеанскую моду отменила). Когда меня забрали на год в армию, и бабушка приезжала в семью моей жены присматривать за правнуком, она и тут стояла на страже моих интересов, пытаясь дознаться, не носит ли кто-нибудь мои драгоценные вещи.

Она прожила большую жизнь. Болезнь сковала её далеко за восемьдесят. А до этого она продолжала баловать нас немыслимыми обедами. Я помню, когда ей было плохо, к нам приходил доктор Левант – ну чисто персонаж Шолом-Алейхема, евреистый донельзя. Сначала он не спеша ел первое, второе, выпивал компот, затем долго мыл руки и только потом устанавливал диагноз: «Будешь жить». И тут приступ быстро заканчивался, и продолжали поступать распоряжения и команды. То тут, то там слышен был громкий бабушкин говор. Она была настоящим боевым командиром в жизни.

Страж нашего долгого и счастливого детства, ангел-хранитель нашей семьи, она и сейчас всегда с нами – в нашей любви, нашей памяти, в нашей благодарности.

Мы до сих пор упоминаем её словечки, её выражения, её говор.

Упоминаем – значит, вспоминаем.

* * *

В расшатанных вагонах тряслось моё будущее детство. Война отвлекала людей от привычного хода вещей, убивала их, уничтожала. Через войну, через страдания пробиралась истина моей жизни. Я иногда смотрю на мир глазами моей бабушки, по счастливой случайности уехавшей в отпуск подальше от границы 15 июня 1941 года.

Едва переступив порог отцовского дома, она услышала о начале войны. Прадедушка Меир тут же принял решение уезжать. Немцы шли по пятам, и всё же удалось спастись. Потом долгая дорога в город Златоуст в эвакуацию. На одной из станций бабушка побежала менять вещи на еду. Поезд тронулся. В вагоне осталась моя маленькая мама. Они нашли друг друга только спустя трое суток. Тогда у совсем ещё молодой бабушки Сони появилось много седых волос.

Иногда вместе с ней я переживаю воспоминания о красном командире в крылатой будёновке. Это был мой дед. А потом легенда-быль о бабушкином брате, который не пришел с Финской. И вслед за этим – печальная повесть о судьбе мужа родной бабушкиной сестры…

…42-й год. Урал. Эвакуация. Каждый вечер – это томление ожидания писем от родных. Фронт далеко – фронт рядом. Похоронки – долетающие птицы скорби.

1985–2018

Читать фрагменты других книг