Художник, автор обложки Игорь Леонидович Романенко

Корректор Екатерина Козицина

ISBN 978-5-0050-6955-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Об авторе

Галина Щекина родилась в 1952 в Воронеже, там же закончила университет. В Вологде с 1979 года. Начала писать в 1985, публиковалась в местной периодике, в журналах «Дружба народов», «Вологодский Лад», «Север», в альманахах «Илья», «Стороны Света» (Нью-Йорк), в журнале «Хомо легенс», интернет-ресурсе «Мегалит», в журналах «Дружба народов», «Урал», «Подъем» (г. Воронеж). В 2008 вышли книги «Ор» и «Графоманка», в 2010 поэма «Горящая рукопись», в 2011 книга стихов «Астрофиллит», в 2013 роман «Тебе все можно». Пишет прозу, критику, стихи, пьесы. В Журнальном Зале:

«Дружба народов», №4 за 1996 г. Инверсия, рассказ;

«День и Ночь» за 2005, Графоманка, роман;

«Урал» №7 за 2014 г. «Хоба» Психологическая повесть.

Повесть «Хоба», включена в хрестоматию для средней школы (сборник «время ставит метки» 2015). В 2017 вышел роман «Несвадебный марш».

Член Союза российских писателей с 1996, основатель Вологодского отделения СРП. Награждена премией фонда «Демократия» в 1996, именной медалью Ильи Тюрина в 2007 как координатор проекта «Илья-Премия» по Вологде. Финалист премии Русский Букер 2008. Третья премия «Народный писатель» в 2012 на Прозе.Ру. Четыре сборника стихов. В 2014 стих «Где моя родина» получил 2 место в Лермонтовском конкурсе. С 2003 по 2015 вела литературную студию «Лист» для молодежи, оказывала помощь по работе лито «Ступени», которому более 40 лет. Секретарь премии «Эхо». Участник Анчаровских чтений в Москве.

Галина Щекина. АСКЕТ. Пьеса

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Николаич, поэт, седой, клетчатая рубаха, в 1 и 4 действиях – в пальто и шарфе.

Петровна, жена Николаича, седые волосы, стрижка, очки, длинная юбка, блузка, в 4 действии – стеганый жилет.

Нила, библиотекарь, джинсовка.

Клим, критик, большой свитер, борода.

Филипп, ученый, кожаная куртка.

…Овский, представитель, костюм, портфель.

Гриня, молодой начинающий, толстовка, длинный шарф.

Селена, пожилая, парик и бархат.

Калинова, поэтесса, в шали.

Родион, самородок.

Отец Михаил, священник, ряса, крест.

Врач, короткий белый халат и свитер.

Охранники.

Военные.

Девочка, мальчик, дети Нилы.

Мальчик.

Все.

Действие 1. Выход на публику

Сцена 1. В актовом зале

Место действия – сцена большого зала, трибуна, длинный стол с красной скатертью. Фон – большие плакаты «Все на выборы!» и «Искусство принадлежит народу!». Гул толпы, хлопанье откидных кресел. Звучит «Интернационал».

Клим: Товарищи, внимание (стучит о графин ручкой). Давайте уважать друг друга. Этот зал нам дали, чтобы поддержать демократические начинания в нашем обществе. Вот вы встретились с представителями двух партий из коалиции. И к нам сегодня из Москвы прибыл представитель еще одной известной партии. Он же наш земляк, кстати. Ему ли не знать наши проблемы.

Сильный шум, крики: «Да хватит уже», «Сколько можно говорить», «Когда будут поэты?», «Говорильня нам не поможет», «Что его слушать», «Ему бы в Думу пролезть», «Бросьте, он в Думе давно».

Клим (повышая голос): Товарищи, у нас как нигде высокое общественное сознание. Разве можно думать только о себе? Россию надо обустраивать сообща.

…Овский: Дорогие товарищи. Я ненадолго займу ваше время.

Голос из зала: «Да все вы понемножку».

…Овский: Как депутат я неоднократно получал запросы по части судебных ошибок. И проводил депутатское расследование. В своих отчетах перед избирателями я уже пояснял: «Далеко не всякое неправильное судебное решение является заведомо не правосудным. От ошибок никто не застрахован, в том числе и судья. И за свои ошибки судьи тоже могут понести ответственность и по закону, и по Кодексу судейской этики. Но сейчас мы говорим только о тех и таких незаконных судебных актах, которые выносятся судьей осознанно, с прямым умыслом на совершение преступления, с ясным пониманием смысла своих действий и их последствий. Очень важен анализ мотивов профессиональных деяний судьи, от некомпетентности и ложно понятых интересов службы до пренебрежения должностными обязанностями». К сожалению, в последнее время мы наблюдаем настораживающую тенденцию политизированности решений судов общей юрисдикции Российской Федерации. Г. А. Зюганов, Н. А. Останина, В. Ф. Рашкин, Н. М. Харитонов – вот далеко не полный список депутатов Государственной Думы от ка-пэ-эр-эф, которые стали жертвами политизированных судейских решений. Если уже депутат Государственной Думы не в состоянии защитить свои права, то что же можно говорить об иных, «простых гражданах» Российской Федерации? Поэтому огульно мы не будем рассуждать. Сегодня наша партия с удвоенной силой… (перекрикивает шум в зале) как никогда, с удвоенной силой…

Все (выкрикивают): Мы поняли. Надо голосовать за вашу партию. А то как же! Следующий!

Клим: Граждане, ну дайте же ему договорить. У нас остался всего один представитель, и мы после переходим к самой интересной части нашей встречи. А именно – к литературной. У нас во втором отделении программы выступят такие выдающиеся авторы современности, как Ольга Александровна, Виктор Вениаминович, Михаил Николаевич, Сергей Петрович, Александр Алесандрович. Вот они все, сидят в первом ряду.

Николаич в шарфе, в пальто, выходит из-за кулис, обходит стол и стулья, трибуну с …Овским. Клим пытается его поймать, широко расставив руки, но Николаич, надменно куря, пересекает сцену, хочет уйти.

Все (выкрикивают): Не уходите, читайте! Ради вас, поэтов, пришли! Вам будем верить, а не этим!

Клим: Слушай, Николаич! Мне поручено вручить тебе Почетную грамоту! Куда же ты пошел?

Все: Просим! Просим! Просим!

Николаич: Оставь грамоту себе, Климушка, тебе она нужнее. У меня на самокрутки есть бумага. Да и не заработал я грамоту, сам видишь.

Николаич ищет ступеньки, чтобы сойти со сцены, скрывается из виду. Где-то оглушительно скрипит дверь. На фоне общего шума толпы слышен за сценой ветер и голоса Николаича и Петровны.

Петровна: Что ты наделал? Зачем ушел?

Николаич: Я не буду у них по нитке ходить.

Петровна: Ты сам хотел выйти к публике. Быть услышанным. Сказать людям, что ты думаешь о политической ситуации. Свою гражданскую мысль!

Николаич: Но не к такой публике. У них выборы, электорат согнали. А у меня есть выбор. Кому читать, что и когда.

Петровна: Николаич!

Николаич: Петровна!

Петровна: Николаич…

Николаич: Эх, Петровна…

Голоса удаляются.

Клим: Извините, товарищи, у нас накладочка. (Смех в зале.) Попрошу уважаемую Ольгу Александровну. Что? Ах, у нас по плану еще один представитель? Ну, так вот это он и был! Уже выступил! Можно закрыть первое отделение и начинать второе. Выходите!

Звучит мягкий голос Ольги Александровны на фоне русской балалайки.

Ольга Александровна: Печаль твоя понятна,

Звоночек мой родной!

Бегом бегу обратно

За заступом домой.

И яростно копаю,

И весело пою,

И струйка голубая

Спешит в ладонь мою.

Несу по огороду

На утренней заре

Серебряную воду

В серебряном ведре.

Сцена 2. Лито на задворках

Тесная комнатка. Кругом носилки, ящики, ведра, метлы, козлы и грубые лавки. Посредине стол, составленный из трех разнокалиберных столов. За ним сидят Николаич, Петровна, Филипп, Гриня, Селена, Нила, Калинова, Родион.

Нила: Ребята поэты! Очень рада видеть вас. У нас сегодня авангардиста нет. И Макарыча, председателя нашего, нет, он болен. Будем еще ждать? Я тоже думаю – не будем. Спасибо вот Селене. Она нам открыла дворницкий кабинет. Петровна, чем вы там шуршите так громко?

Петровна: Не ворчи, люди с работы. Я принесла пирожки из столовой.

Шум, все радостно расхватывают пирожки.

Нила: Петровна, добрая душа. Вы не понимаете, что теперь все думают не о стихах, а о жратве. Мне стыдно! Не делайте так больше. А у нас, кажется, гости. Представьтесь.

Калинова (держит в зубах цветок): Да, средь вас, наверно, одна я незнакомая. Калинова я. А ходила я на лито тогда, когда вас никого тут не было, а был председатель, Макарыч, он и приглашал. Были еще двое, они в Союзе. Да вот еще Николаича знаю по публикациям. Вот это же ваше? «Не заблудился я, но все же поаукай. Я не замерз, но не гаси огня. Я не ослеп, но протяни мне руку. Я не ослаб, но пожалей меня».

Николаич: Один—ноль. А ну-ка, теперь свое!

Калинова (низким голосом): Ради бога. Только меня не печатают в партийных газетах, как некоторых.

Под свист комариной метели,

Припав к золотому костру,

Свое приворотное зелье

У Кибаксы-речки варю.

Готовлю лесные приправы.

Воды набираю в реке.

И плещутся звезды и травы

В моем колдовском котелке.

…Колдуя у края болота,

Я варева в кружку налью

И зельем своим приворотным

Тебя перед сном напою.

Чтоб нас никакие напасти

С тобой разлучить не смогли,

Тебе наливаю насчастье

Зеленое зелье земли…

Все хлопают.

Нила: Дайте, дайте мне! Я в сборник вставлю.

Гриня: Погоди ты. Как бы тебе кой-чего не вставили. И вообще! Решает председатель лито.

Шум, голоса. Кто-то выкрикивает: «Болеет он!»

Николаич (почти кричит): Слушайте, слушайте ее. Тихо!

Калинова: Еще, что ли?

Смотрю на вырубки рябые,

Бинты снегов на свежих пнях.

Сегодня ранили рябину,

Как будто ранили меня.

И не осколками прошили,

Война здесь вовсе ни при чем.

Подшибли просто по ошибке

Рябины хрупкое плечо.

И тут бывает не до сказки

О людях добрых или злых,

Когда ложатся, как повязки,

Снега на сучья, на стволы.

Все хлопают.

Нила: Стихи дайте. Пожалуйста. Хотя бы то, что есть с собой.

Гриня: Вот заладила. Как будто здесь больше никого нет.

Нила: А кто? Ты, что ли? Что ты гостю рот затыкаешь? Николаич! Чего он?

Николаич: Чтой-то это за лито. Не ведет его никто.

Все шумят. Кто-то выкрикивает: «Ну, пусть прочтет!»

Петровна: Так мы тут каждый раз сидим. А тут человек в гости пришел.

Калинова: А что? Он прав. Надо всем по кругу слово давать.

Гриня: Вы тут все приличные. До «не могу». Каждый же выпендривается. А я такой, как есть.

Родион: Чего ты как девочка? Не оправдывайся.

Гриня: Да лучше ты. Ты самородок.

Родион: Вот блин. Ну, давай про мою прошлую.

Гриня: Мне осталась от любви головная боль,

Да тропиночка домой припорошена.

И прощальный поцелуй – как на рану соль:

Что ты сделала со мной, нехорошая?

Под ногами, как укор, глухо снег хрустит,

Я невесело иду под осинами.

И прощальный поцелуй на губах горит —

Все же лучше б ты была некрасивая.

Отшумит хмельной дурман в буйной голове,

Жизнь изменится еще, скоротечная.

Не узнаю никогда, знать не надо мне,

С кем ты завтра ляжешь спать, бессердечная.

Заметет метель-пурга мой неровный след,

Позабуду навсегда горечь прошлую.

Может, не было любви, может, вовсе нет,

А целую я опять нехорошую.

Молчание. Николаич покашливает.

Николаич: А что? Я бы сказал – не пустое. Автор судит себя, а не кого-то.

Нила: Мне нравится. И сразу хочется нехорошей быть.

Селена: Оно же настоящее, из жизни. Больно от него.

Калинова: А вам что нравится? Когда стихи напоминают что-то ваше, из вашей жизни? Или как написаны? Это нравится?

Петровна: Ну, на этот вопрос мы пока не готовы ответить. Давай другой стих.

Гриня: Я страдал, словно горький пропойца,

Пить хотелось, как сроду не пил.

Вон, колодец стоит за околицей —

Счастья тем, кто его мастерил!

Жарким днем может всяко почудиться,

Только тут подтолкнула судьба,

Я нагнулся и вздрогнул от ужаса:

Я в колодце увидел себя.

Николаич: А, черт! Зацепило.

Родион: И меня.

Нила: Чернуха какая-то.

Родион: Девушка, да не все же вам про любовь.

Нила: А насчет пропойцы… Гриня, ты лучше бы сюда под газом не приходил.

Николаич: Нет, Нил египетский. Может, как раз у нас не лит-объединение, а литр-объединение. А ты, Родион, чего молчишь? Мы должны вместе разбирать, если у кого что заржавело.

Родион: Так у меня рассказ. В следующий раз прочитаю.

Все: Нет, сейчас!

Родион (читает): «Дабы весь год в достатке да с хлебушком на столе быть.

Авдеич, говоришь, натакал? Слушать-то можно, токо Морозка повидать надо, а то не описать… Я-то, верно, сама видала. Он был, Морозко, некому боле. Да не сразу меня догадка взяла. Ну, уж как есь – выскажу. О ту пору я молода была, со вторым тяжелая. Акимушке, старшенькому, трех ишшо не стукнуло. Понаехали гостейки: мама, божатка – четыре ночки радела я. Акимушка прилипчивый – то по всему дню один, а тут бабушка его не с рук. Ранше строго: севодни роди, назавтра на роботу поди. Вот мама и бает: опусти да опусти Акимку погостить. А далеко, слышь, триццеть верст, и все лесом.

Я к батьку – мужу, значитца, а он: опускай, хоть сыт будет. Суседей не обременять, за пригляд не платить. Опять польза. И там – не с чуже-начужо – родная бабушка.

Увезла мама Акимку. Я с темна до темна в работе: все за сенам на конях. А спокою нетока: как сыночек мой? Нет-нет да зареву.

Батько в матюки: пускать, мол, неча, коли ни жить, ни быть!

А тут почтарь поклон привез: занемог Акимушка. Я к предцедателю: «Дай лошади, за ночь обернусь». – «Нет, Офонасья, не дам, эстоль зверья, летом бы – так нисколь не жалко». – «Посочувствуйте, – прошу, – там дитятко мое, немоглое». – «Не, Офонасья, и не проси! Тебя, так и быть, на день ослобоню, а лошади не дам, не ровен час, не обидься».

День отробила кой-как, не заходя домой, кинулась. Бежу голодная, холодная и усталая. Сколь отошла – лес кругом да мугла. Ой, как мело!

Страх разобрал: не дотти все одно, а итти-то надо. Как до Каксура дошла, не помню, все торопесь, все в набег, хоть и убродисто. Дале как податься – с ума не шло, вот и заглянула к Уляшке, думала, Иван дома, друг бы довез. Иван батьку-ту – братан родный. Да не довелось его.

Ульяна ночевать оставляла: темень, мол, ни пути-дороги – поземка. Иван, глянь, завтра должон, – так и отвезет. «Поздно мне к завтрему – через день на работу поспеть надо». Засобиралась я, а Ульяна: «На, Офонасья, выпей стокан вина, ходчая и легче пойдешь, не близко ведь».

Была – не была. Выпила я. Уля меня перекрестила, и пошла я. Ходко с вина-то поначалу, а потом хоть ложись.

И страх ошшо пуще. Сколь верст оставалось? Чую – все, не добраться до Акимушки. Взмолилась я: «Господи, Господи… Не оставь, Господи!»

И чукося, витер утих, небушко вызвездило. И скрип сзаду…

Оглянулась я – в пот бросило! Лошадь – вся в инью, а седок в розвальнях в шубе мехом наружу. Тутошняя я – схожева до сех пор в округе не сыскать. Шуба ворсистая, серебряная, так и свитит, сам рукой махнул: садись-ко.

Я бы рада икнуть да в лес, протрезвела, испереполохалась, а мне ровно кто рот зажал, и ноги подсеклися, ватные стали. И будто толкает тихохонько: не бойся.

Шагнула я, опустилась. И тепло мне, не вижу я ничего – только месяц да звезды. Куда барин правит, не ослепуешь. Опамятовалась, гляжу – Починки! Ладно везет.

И усталость у меня пропала, и спросить охота: кто ты, батюшко? А не смею. А он и дом знает, остановил: выходи, девонька! Понятливо, молчит. Начала я его в избу звать, угостить бы чем, а он лошадь поторопил. То ли витер нанес, то ли лес прошумел, то ли сани соскрипели: недосуг, милая. Мама меня увидала, глазам не поверила: «Как это ты? Весь вечер сустижь пороша…»

А я к Акимушке скорей! Спит мое робятко! Рученьки, ноженьки – наглядеться не могу, а слезы бежат и бежат, как горохи. Про все забыла.

Наутро мама сходила до Петруши Микитина, он к нам в село за дегтем собирался, сговорила его, кабы нас не забыл. Выехали, а никакова следу. «Должон, девка, след, – смеялся Петруша, – ты же не летом прилетела». Да нигде – ни тропинки, ни санного полоза. Вот как мне подвезло – овыдень туда и обратно! Акимушка-то? Да здоровенький, токо тосковал шибко. Вот и говорите теперь – Бога нет!

А батько по избе скачет, все матюки собрал. Уж и предцедателя – сбегал – выматюшил. Акимку увидел, замолчал. И я молчу. Потом, нескоро, Авдей забрел и высказал: «Морозко вез тебя, Офонасья».

А я опять промолчала, все одно разглядеть не успела. Мужик как мужик. Шуба, правда, чинно-важная – у нас таких не носят…»

Читать фрагменты других книг