Иллюстратор Александр Ибрагимов
Редактор Ольга Александровна Маркова
© Александр Даниф, 2018
© Александр Ибрагимов, иллюстрации, 2018
ISBN 978-5-4496-0175-9
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
От автора
Эта книга посвящается всем тем, кто не утратил способность любить и быть любимыми. Первое есть божественный дар, которым необходимо делиться, второе – кропотливый труд, который требует ежедневных усилий. Искры счастья возникают на стыке эти двух необходимых единиц человеческого существования.
На пути самопознания сборник может быть прочитан как в предложенном варианте от Я до А, так и наоборот – в привычном буквенном порядке, продвигаясь от конца сборника к его началу. Если вы предрасположены к игре, возможно, вам покажется интересным выбрать или загадать одну букву или составить слово, а затем прочитать стихи именно в той последовательности букв, как и в задуманном вами слове. Эпиграфы ненастойчиво предлагают другую перспективу на стихотворения. Однако для этого потребуется отыскать и прочесть цитируемое произведение в полном варианте.
ЗачѦло соборника. «Ѿ МѦ ДОЖЕ АЗЪ»Я Начало всего, ибо в сознании моемСоздаются миры.Я ищу Бога я ищу в себе себя.Бог всевидящий всезнающий всесильныйбудущее совершенство интуиции как вселенского мировогоСверхразума.Я ищу Бога ищу своего лика, я уже начертил силуэти стремлюсь воплотить себя.И разум мой служит мне тропинкой к тому, чтоочерчено интуицией.La verità è l’anagramma di un anagramma.Anagrams = ars magna.
Я Начало всего, ибо в сознании моемСоздаются миры.Я ищу Бога я ищу в себе себя.Бог всевидящий всезнающий всесильныйбудущее совершенство интуиции как вселенского мировогоСверхразума.Я ищу Бога ищу своего лика, я уже начертил силуэти стремлюсь воплотить себя.И разум мой служит мне тропинкой к тому, чтоочерчено интуицией.
La verità è l’anagramma di un anagramma.Anagrams = ars magna.
УвертюраЯнь – Южный Эликсир,смягчающий Язык,твердь тЩетностии Штампы Чисел;Цепляют ХитростьюФигурки из Утробы,Туманностью Судьбы,Рассужелением,Пророчеством,Отчаянием…и Невесомость Мысли —Лунный Кон,И-краткое – как Исповедьот Звуков Жизни,Ёршится Есень:Дороги-разве-зло?и Городотепло —как Встреча с Божеством…Аминь!
Янь – Южный Эликсир,смягчающий Язык,твердь тЩетностии Штампы Чисел;Цепляют ХитростьюФигурки из Утробы,Туманностью Судьбы,Рассужелением,Пророчеством,Отчаянием…
и Невесомость Мысли —Лунный Кон,И-краткое – как Исповедьот Звуков Жизни,Ёршится Есень:Дороги-разве-зло?и Городотепло —как Встреча с Божеством…Аминь!
Ѧ. ясность явленияНо что есть я? Я – только краткий миг…
Элегия на заданную темуОтбросив «Я» невидимую тень,которая преследует с рождения до смерти,что остается как итог от круговерти?Паспорт, кредитка, телефон, из слов кистень,визитка, письма, фотокарточка в конверте?Весь этот хлам скрывается в значении «Я»,«Я» – это мать, отец, сын, брат, сестра и дочка,иллюзия театра, роли-одиночкииз жизни. Как картинки букваря —мы видим смысл в названиях, а суть лежит меж строчек.Помимо роли, лица в зеркалах —нас тешит отражением родимый обликсебя любимого, теплеет в сердце отклик,когда мы созерцаем и в словахнаходим свое имя – дым-петроглиф.Лишь потеряв себя и отступивот тысячи условностей воображения,осознаешь ничтожество мгновений,которыми наполнен твой сосуд, его испивдо дна, ты повторяешь жизнь средь тысяч повторений,в которых нить заложена предназначенияи понимание пути как финишной прямой,из точки «А» до станции «Домой»цепо́чкой выстроятся строго звеньяпо правилам трагической кривой.Я – только краткая частица бытия,вплетенная судьбой в узоры дивных тканей,искра, мелькнувшая от Света в сотне гранейалмазных копей, и Вселеннаяв переложении на язык повествований,во льдах космических открывшаяся полынья,не имя, но мираж в пустыне знаний,прослойка между бездной-бесконечностью нуля.
Но что есть я? Я – только краткий миг…
Элегия на заданную тему
Отбросив «Я» невидимую тень,которая преследует с рождения до смерти,что остается как итог от круговерти?Паспорт, кредитка, телефон, из слов кистень,визитка, письма, фотокарточка в конверте?
Весь этот хлам скрывается в значении «Я»,«Я» – это мать, отец, сын, брат, сестра и дочка,иллюзия театра, роли-одиночкииз жизни. Как картинки букваря —мы видим смысл в названиях, а суть лежит меж строчек.
Помимо роли, лица в зеркалах —нас тешит отражением родимый обликсебя любимого, теплеет в сердце отклик,когда мы созерцаем и в словахнаходим свое имя – дым-петроглиф.
Лишь потеряв себя и отступивот тысячи условностей воображения,осознаешь ничтожество мгновений,которыми наполнен твой сосуд, его испивдо дна, ты повторяешь жизнь средь тысяч повторений,
в которых нить заложена предназначенияи понимание пути как финишной прямой,из точки «А» до станции «Домой»цепо́чкой выстроятся строго звеньяпо правилам трагической кривой.
Я – только краткая частица бытия,вплетенная судьбой в узоры дивных тканей,искра, мелькнувшая от Света в сотне гранейалмазных копей, и Вселеннаяв переложении на язык повествований,во льдах космических открывшаяся полынья,не имя, но мираж в пустыне знаний,прослойка между бездной-бесконечностью нуля.
Ю. юркая юностьКто знает, чем волнует нашу кровь
Такой полет в двоящемся пространстве…
ТранссибирскаяЛеса, плесы, перевалы,Бьются скалы о колеса,Бегут слезы вдоль оконца,Грядут первые морозы.Мы читаем эти знаки,Пролетая над степями,Косогорами, лесами,Непокорные варяги.И гудят в натуге рельсы,И дрожит щебенкой насыпь.Вы хотели ехать, грезитьИ делить картинку на семь?Раз – бежит вода по окнам,Два – скрипит пропахший тамбур,Три – соседей лица вздрогнут,Четверть выпала из такта,Пять – стучит настырный ритм,Шесть – закружат вальс пыль с сажей,Семь – затянет грустный гимнВстречный скорый гул протяжный.Леса, рельсы, насыпь, шпалы,Провожают скалы поезд,Из ущелья змейкой в прорезь —Капли рек воды усталой.
Кто знает, чем волнует нашу кровь
Такой полет в двоящемся пространстве…
Транссибирская
Леса, плесы, перевалы,Бьются скалы о колеса,Бегут слезы вдоль оконца,Грядут первые морозы.
Мы читаем эти знаки,Пролетая над степями,Косогорами, лесами,Непокорные варяги.И гудят в натуге рельсы,И дрожит щебенкой насыпь.Вы хотели ехать, грезитьИ делить картинку на семь?
Раз – бежит вода по окнам,Два – скрипит пропахший тамбур,Три – соседей лица вздрогнут,Четверть выпала из такта,
Пять – стучит настырный ритм,Шесть – закружат вальс пыль с сажей,Семь – затянет грустный гимнВстречный скорый гул протяжный.
Леса, рельсы, насыпь, шпалы,Провожают скалы поезд,Из ущелья змейкой в прорезь —Капли рек воды усталой.
Э. эйфория эфемерностиВсё дело в одиночестве бездонном.
Нет в эмиграции трех граций,привкус фрустрации, тень потолкамаячит призраком, как декорация из «Гамлета», —«Бог из машины» опускается на сцену, молвит:«Есть бесконечно многое на свете, друг Горацио,что бесполезно без врождения в суть нации и языка».В чем смысл операции искоренения себя из культа трехи извлечения источника всех бед и корня зла из четырех,и погружения себя в обратное от силы духа милых двух,и заточения души в стократное увеличение слуха – город глух,и приглашения себя на казнь-кастрацию — безродной речи затрещины,и искажения себя аллитерацией безропотной тарабарщины?Что ж, в бесконечности скитаться нам — глаголет зазеркалья тень,куда податься, если некому отдать себя плодами да призванием?Куда бежать, кому писать свои признания, кого кормить из рук,куда девать воспоминания тревожные о всё тех же милых двух?Вот смысл аберрации!«Бог из машины», как прожектор, бьет сквозь тучи ввысь.В душевном отчуждении не скурвиться — луч начертал надысь.Год обернется вкруг себя, пообещал, вольется в Вологу всяка струя,и улыбнется чадушкам, сынам и дщерям Мать-Сыра Земля.
Всё дело в одиночестве бездонном.
Нет в эмиграции трех граций,привкус фрустрации, тень потолкамаячит призраком, как декорация из «Гамлета», —«Бог из машины» опускается на сцену, молвит:«Есть бесконечно многое на свете, друг Горацио,что бесполезно без врождения в суть нации и языка».
В чем смысл операции искоренения себя из культа трехи извлечения источника всех бед и корня зла из четырех,и погружения себя в обратное от силы духа милых двух,и заточения души в стократное увеличение слуха – город глух,и приглашения себя на казнь-кастрацию — безродной речи затрещины,и искажения себя аллитерацией безропотной тарабарщины?
Что ж, в бесконечности скитаться нам — глаголет зазеркалья тень,куда податься, если некому отдать себя плодами да призванием?Куда бежать, кому писать свои признания, кого кормить из рук,куда девать воспоминания тревожные о всё тех же милых двух?
Вот смысл аберрации!
«Бог из машины», как прожектор, бьет сквозь тучи ввысь.В душевном отчуждении не скурвиться — луч начертал надысь.Год обернется вкруг себя, пообещал, вольется в Вологу всяка струя,и улыбнется чадушкам, сынам и дщерям Мать-Сыра Земля.
Ь. …дцать ИньОттого и сердцу стало сниться,
что горю я розовым огнем.
Тридцать лет – это не шутка,Тридцать лет – это жестко!И не шарж, словно блажь, прибаутка —Дверь, над дверью висит подковка.Ни жены нет, ни хаты, ни денег,Всё, что было, увы, разбазарил,За идею, мечту, увлечение —Променял свечу на фонарик.Нет раскаянья – боги не сжалятся.Врагов нет, да и месть не предвидится.Мир меняется, а люди – тратятся.Мир останется – человек подвинется.Есть любовь, бесконечная, страстная,К тем, в кого я влюбился без памяти,И в друзей, и в подруг – пир без скатерти,Только строки чернеют на паперти.Чую, память хиреет, кривляется,Знаю, счастье людьми избирается,Коль запомнил вас, вы мне тридороги,Остальное пусть напрочь стирается.Помню только самое доброе,Верю только в самое лучшее,И надеюсь, простите-забудетеВы ошибки мои. Ах, как скучно мне!Я живу под звездою, но в праздности,Наслаждаюсь остатками пиршества,Умирают люди, снова рождаются,Едут поездом, метро, рикшами,Разгоняются, летят самолетами,Разбиваются о стены презренияФауст с Мышкиным, Дон Кихот. А мы?Переполнилась чаша терпения.Люди! «Люди!», – кричу я вам.Я люблю! Я дышу! Я вижу!В наготе, посмотрите, не чувствую срам,Здесь на теле взрывается грыжа.Мне не стыдно за бредни из тонких слов,За предание из песен и басен,Я вам рад подарить сотни тысяч штрихов,Свет их красок и легок, и ясен.Мне хотелось призвать свою музу в союз,Но писательство – в многобрачии,Доверяю Эвтерпе судьбу я свою,Мельпомену целую смачно.Вот мой летний полет из искрящихся дум,Где-то в них затаился леший,В сказке саблей машу, как безумный драгун,Так, что леший от страха опешил.Подытоживать глупо, я понял уже,И не важно: встал рано иль поздно,Нужно знать, что живется не для миражей,Сердце движется правильно к звездам.Не жалею, не плачу, стою и смотрю,Что же выйдет из моего творчества:Боль глаголом прижгу и судьбу покорюИли буду молчать и затворничать.
Оттого и сердцу стало сниться,
что горю я розовым огнем.
Тридцать лет – это не шутка,Тридцать лет – это жестко!И не шарж, словно блажь, прибаутка —Дверь, над дверью висит подковка.
Ни жены нет, ни хаты, ни денег,Всё, что было, увы, разбазарил,За идею, мечту, увлечение —Променял свечу на фонарик.
Нет раскаянья – боги не сжалятся.Врагов нет, да и месть не предвидится.Мир меняется, а люди – тратятся.Мир останется – человек подвинется.
Есть любовь, бесконечная, страстная,К тем, в кого я влюбился без памяти,И в друзей, и в подруг – пир без скатерти,Только строки чернеют на паперти.
Чую, память хиреет, кривляется,Знаю, счастье людьми избирается,Коль запомнил вас, вы мне тридороги,Остальное пусть напрочь стирается.
Помню только самое доброе,Верю только в самое лучшее,И надеюсь, простите-забудетеВы ошибки мои. Ах, как скучно мне!
Я живу под звездою, но в праздности,Наслаждаюсь остатками пиршества,Умирают люди, снова рождаются,Едут поездом, метро, рикшами,
Разгоняются, летят самолетами,Разбиваются о стены презренияФауст с Мышкиным, Дон Кихот. А мы?Переполнилась чаша терпения.
Люди! «Люди!», – кричу я вам.Я люблю! Я дышу! Я вижу!В наготе, посмотрите, не чувствую срам,Здесь на теле взрывается грыжа.
Мне не стыдно за бредни из тонких слов,За предание из песен и басен,Я вам рад подарить сотни тысяч штрихов,Свет их красок и легок, и ясен.Мне хотелось призвать свою музу в союз,Но писательство – в многобрачии,Доверяю Эвтерпе судьбу я свою,Мельпомену целую смачно.
Вот мой летний полет из искрящихся дум,Где-то в них затаился леший,В сказке саблей машу, как безумный драгун,Так, что леший от страха опешил.
Подытоживать глупо, я понял уже,И не важно: встал рано иль поздно,Нужно знать, что живется не для миражей,Сердце движется правильно к звездам.
Не жалею, не плачу, стою и смотрю,Что же выйдет из моего творчества:Боль глаголом прижгу и судьбу покорюИли буду молчать и затворничать.
Ы. языка клыкМне всегда открывается та же
Залитая чернилом страница.
Промозглых вечеров извечная тоскав случайности заката совершит стихийный самосуд,между распятием раскаяния души и плетью языкалежит пропасть сознания — его вплетения душу спасут.Бессмысленные возлияния заполнят пустотузвуками бульканья,повышен градус от/ст/упления в крови,и миропонимание ума заменит красотуневыразимой лаской —соучастиемв великом погружении внутрьсил любви; огонь трепещет, обреченный наготойна жар, – его дождем, вином и тишиной не погасить,лишь через сон в согласии- смирении с самим собойвозможно облегчение испытать,во тьме луч света обрестии пламя приручить.Унылых вечеров постылая тоскатревожит сердце скоротечной болью одиночества пути,и ожидание пророчества зудит в груди —котел слияния вселенных лижет пламень языка.
Мне всегда открывается та же
Залитая чернилом страница.
Промозглых вечеров извечная тоскав случайности заката совершит стихийный самосуд,между распятием раскаяния души и плетью языкалежит пропасть сознания — его вплетения душу спасут.
Бессмысленные возлияния заполнят пустотузвуками бульканья,повышен градус от/ст/упления в крови,и миропонимание ума заменит красотуневыразимой лаской —соучастиемв великом погружении внутрьсил любви; огонь трепещет, обреченный наготойна жар, – его дождем, вином и тишиной не погасить,лишь через сон в согласии- смирении с самим собойвозможно облегчение испытать,во тьме луч света обрестии пламя приручить.
Унылых вечеров постылая тоскатревожит сердце скоротечной болью одиночества пути,и ожидание пророчества зудит в груди —котел слияния вселенных лижет пламень языка.
Ъ. изъяснение изъянаМы жадно бережем в груди остаток чувства —
Зарытый скупостью и бесполезный клад.
Влюбвизъяснениеберлину —старинныйспособ стихосотворения,ряды строк недлинных,как будто бы идем мы по Неглинной,как водится, не видя берегов.Удар без слов и грез желанных,угар без снов, городом данный,увар бездонных улиц окаянных,в которых каждый узел —це́почка событий, перекресток,сплетение глаз, рук, ртов.Как-будто кто-то остановлен летом,на сон грядущий насыпает гущикофейной ночи в полутьме бредущейи дарит свет нам фонарей метущихлиповый цвет по мостовым махровым языком.Мы верим вам, потоки ядерного света,ты возрожден за тем, чтоб быть отпетыми новый сон посередине летав душе запечатлеть в ядреном гетто,зеленом где-то в парке между двух мостов.Мы слышим звуки города:шипение машин, стоны трамвая,мы тянем бит через соломинкуи ночи пропускаем через себябессонные, бесспорные огрехи,и погружаемся в мир бесов без часов,резонно получаем на орехи.Мы видим пыль и грязь иссохших улиц,мы пьем, мы к водопою развернулись,облились светом из витрин, в них лица растянулисьи вместо кепи привинтили нимб.Мы разговариваем медленно о вечере европном,мы рассуждаем о своем, себе угодноми связываем смыслы знаменателей из чисел дробных,когда осталось совершить прогон двоим.Мы словно в фильме — пьяные бездарные актеры,свой херес дотянув, наполнили слезами споры,запутаны в тенетах телеса, как прирожденные суфлеры,подсказываем городу его слова:«cherchez le hymne»!Но город – глух, он – крик,размазанный по стеклам окон,он – звон в ушах, он – бит, он – взрыд, он – всклок, он…в бетонном камне заточенный потайной запретный танец,как будто бы кричит, облаянный собаками, обдолбанный засранец,и оставляет лету звук заезженной пластинки, смрад и глянец,и граффити неон подсвечивает, превращаясь в свой же клон.
Мы жадно бережем в груди остаток чувства —
Зарытый скупостью и бесполезный клад.
Влюбвизъяснениеберлину —старинныйспособ стихосотворения,ряды строк недлинных,как будто бы идем мы по Неглинной,как водится, не видя берегов.Удар без слов и грез желанных,угар без снов, городом данный,увар бездонных улиц окаянных,в которых каждый узел —це́почка событий, перекресток,сплетение глаз, рук, ртов.Как-будто кто-то остановлен летом,на сон грядущий насыпает гущикофейной ночи в полутьме бредущейи дарит свет нам фонарей метущихлиповый цвет по мостовым махровым языком.Мы верим вам, потоки ядерного света,ты возрожден за тем, чтоб быть отпетыми новый сон посередине летав душе запечатлеть в ядреном гетто,зеленом где-то в парке между двух мостов.Мы слышим звуки города:шипение машин, стоны трамвая,мы тянем бит через соломинкуи ночи пропускаем через себябессонные, бесспорные огрехи,и погружаемся в мир бесов без часов,резонно получаем на орехи.Мы видим пыль и грязь иссохших улиц,мы пьем, мы к водопою развернулись,облились светом из витрин, в них лица растянулисьи вместо кепи привинтили нимб.Мы разговариваем медленно о вечере европном,мы рассуждаем о своем, себе угодноми связываем смыслы знаменателей из чисел дробных,когда осталось совершить прогон двоим.Мы словно в фильме — пьяные бездарные актеры,свой херес дотянув, наполнили слезами споры,запутаны в тенетах телеса, как прирожденные суфлеры,подсказываем городу его слова:«cherchez le hymne»!
Но город – глух, он – крик,размазанный по стеклам окон,он – звон в ушах, он – бит, он – взрыд, он – всклок, он…в бетонном камне заточенный потайной запретный танец,как будто бы кричит, облаянный собаками, обдолбанный засранец,и оставляет лету звук заезженной пластинки, смрад и глянец,и граффити неон подсвечивает, превращаясь в свой же клон.
Страницаиз6
СкороКнижный режим