I

Анюта Сухорукова жила экономкой в семье Назаровых. Сам он был банкиром. Это был невысокого роста румяный, жизнерадостный старичок, большой циник и ловелас, но очень остроумный и добродушный. Жена его Елизавета Васильевна, как женщина неглупая, снисходительно смотрела на проказы мужа и вся ушла в заботы о сыне Владимире, студенте последнего курса. Её брат, Болотов, отставной капитан 2-го ранга, жил у них же. По отзывам врачей, он был болен туберкулезом.

Собственно, Анюта попала к Назаровыми из-за него. Два года назад у девушки зарезался брат-алкоголик, – единственное близкое для Анюты на свете лицо, и девушке грозила улица. Но Сухоруковы жили в доме Назаровых, занимая подвальное помещение, и Степан Васильевич Болотов, узнав историю Анюты, принял в девушке горячее участие и настоял, чтобы сестра взяла ее к себе в экономки.

Как Назаровы, так и Болотов были очень богатые люди и жили роскошно. В великолепном особняке Назаровых на Сергиевской, по зимам, часто собирались гости, – большею частью представители банковского и артистического мира.

Анюте жилось у Назаровых очень хорошо. Они уже смотрели на девушку, как на свою, вполне ей доверяли и все громадное хозяйство этого дома находилось на руках Анюты.

Степан Васильевич Болотов занимал две комнаты и выходил из них только к столу, да изредка – к гостям. Он был очень больной человек, сильно кашлял, и Анюта знала по разговорам в семье Назаровых, что Болотов вряд ли переживет эту весну. И ей было безумно жаль этого исключительно хорошего человека. У него был трезвый, немного философски настроенный ум, всепрощающее сердце и он всегда являлся в семье Назаровых смягчающим началом.

Молодой Назаров, Владимир, обладал натурой увлекающейся и экзальтированной. Отцовские наклонности ловеласничать проявлялись и в нем, но в них была лишь молодость и фантазерство, тогда как в старике Назарове – распущенность.

Год назад, Владимир обратил большое внимание на Анюту, но затем охладел к ней, чем заставил страдать девушку, которой Владимир серьезно нравился. Но она, из гордости и присущей ей стыдливости, ни разу даже не намекнула студенту о том чувстве, которое она хранила в своем сердце по отношению к нему.

Так катилось колесо жизни Анюты, в суете богатого, в общем безалаберного дома, в постоянных хлопотах по приему гостей, по работе над чистотой и благоустройством дома. Была у Анюты заветная мечта – получить место учительницы в какой-нибудь земской школе, но страшно было девушке окунуться опять в водоворот жизни самостоятельной, без средств и друзей, и она продолжала жить у Назаровых.

Было начало весны. Лед еще не прошел с Невы, но уже давно ездили в пролетках и на улицах ходили в весенних костюмах. Назаровы собирались после Пасхи уехать в имение, а пока продолжали вести беззаботный образ жизни; ездили сами в гости, принимали их у себя.

В один из таких вечеров у Назаровых собралось несколько человек. Приехала драматическая артистка, Надежда Федоровна Дубовская, красивая женщина, лет 30, профессор Спешнев, молодой дипломат, барон фон-Риттих, и еще несколько человек из общих знакомых.

После обеда, гости перешли в гостиную, а Болотов прошел в библиотечную, уселся в мягкое кресло и углубился в свою любимую книгу – Евангелие. Он последнее время ежедневно читал его, находя в этой великой книге незамеченные раньше красоты.

Большая библиотечная комната, с высокими венецианскими окнами, с задернутыми шелковыми портьерами, по стенам сплошные шкафы с книгами, – все это располагало к одиночеству. На столе, за которым сидел Степан Васильевич, лежали в беспорядке журналы и книги. Такие же столы, но поменьше, были разбросаны по всей библиотечной и над ними электрические лампочки с зелеными абажурами разливали ровный, мягкий свет… Направо – широкая деревянная лестница вела в верхние апартаменты.

Вошел Владимир.

– Вот вы где, дядя? – воскликнул он. – А я вас ищу по всему дому!

Болотов улыбнулся.

– Я давно уже здесь… С полчаса.

– А почему вы туда не идете? – кивнул он в сторону гостиной.

– Так что-то… не хочется…

Владимир присел.

– Как вы сегодня чувствуете себя, дядя?

– Да ничего. Эту ночь спал. Сначала немного познобило, потом отошло! И я уже до утра не просыпался.

– Вам бы, дядя, в Крым ехать… – сказал Владимир, – или в Каир! Юг может вас вылечить.

Степан Васильевич грустно улыбнулся.

– Зачем это?.. Не все ли равно, где помирать? Тут, по крайней мере, – свои… есть кому глаза закрыть!

Владимир закурил. Принял беззаботный вид и заметил:

– Зачем такие мрачные мысли?..

– He мрачные, а трезвые… Я не ребёнок, Володя! Без одного лёгкого долго не проживешь! Год, максимум – два!

– Я с вами несогласен, дядя… При туберкулезе, громадную роль играют года… Вам сколько лет?

– Сорок шестой пошел…

– А туберкулез опасен только в молодых годах! – тоном медика заявил студент, хотя был он юристом. – А раз перевалило за сорок – с этой болезнью можно прожить до глубокой старости.

Он встал, обошел кругом стол и стал рассматривать газеты.

– Я хотя и не медик, но кое-что понимаю!

– Вот тем более мне не нужно на твой юг ехать! – опять улыбнулся Болотов.

Студент облокотился на стол.

– Вот именно: нужно!.. Надо всегда идти навстречу здоровым силам организма и помогать ему бороться с болезнью! Поезжайте на берег моря… дышите озоном… И ваше единственное легкое закалится!

Тень грусти легла на лицо Степана Васильевича. Стало больно бывшему моряку при напоминании о любимой стихии…

– Да… море меня всегда спасало! – сказал он задумчиво. – И пока я плавал, я чувствовал себя превосходно!

– Ну, вот! И нечего было уходить в отставку! Плавали бы, и были бы здоровы!

Студент стал ходить по библиотечной.

– Нет, Володя… плавать я больше не мог! – серьезно сказал Болотов. – Эта болезнь сидела во мне с детства, и с каждым голом силы мои все падали и падали… И я считал нечестным оставаться далее на службе!

– Почему?

– Я занимал бы место, на котором другой, здоровый человек принесет больше пользы…

Наступила пауза. Владимир ходил, а Болотов углубился мыслями в прошлое.

– Да… море… – продолжал Степан Васильевич. – Милое море!

И вдруг он загорелся внутренним огнем и стал быстро говорить племяннику, а на щеках выступили два ярких красных пятна:

– Ты не можешь себе представить, как хорошо на море дышится! Выйдешь, бывало, из душной каюты на палубу… Кругом – безграничный простор… воздух… да какой воздух!.. Чувствуешь, что с каждым подъёмом груди в нее врываются жизнь… здоровье… свежие силы!..

Владимир подошел к столу и заглянул в книгу, которую читал Болотов.

На лице его выразилось изумление.

– Что это у вас: Евангелие?..

– Да!.. Я его часто читаю!

Студент пожал плечами и присел. Несколько секунд иронически смотрел на дядю, а затем сказал:

– Вот смотрю я на вас, дядя, и удивляюсь… Морской офицер… человек вполне интеллигентный… Изъездили весь мир вдоль и поперек… все видели!.. А, между тем, простите… как бы это так выразиться: вы какой-то мистик! Возитесь с духовными книгами… ни одной церковной службы не пропускаете…

– Чему же тут удивляться?.. Я – верующий… вот и все!

Улыбка пробежала по губам студента.

– Да… но в наше время… это так дико звучит… так странно слышать!..

Болотов нахмурился. Он не любил говорить с современной молодежью на эти темы…

– В «ваше время»?.. Безвременье, хочешь ты сказать?.. Да, ты прав: в ваше безвременье, когда вы все отрицаете, когда вы не верите ни в Бога, ни в чёрта, – такие, как я, могут быть и в диковинку!

– Но, ведь, доказано…

– Что доказано?! – вспыхнул Болотов. – Кем доказано?.. Доказано сухими, не знающими жизни, не чувствующими красоты её, мозгами! А я видел жизнь… – встал он с кресла, – понял красоту её… чувствую природу… И потому я верю! Слышишь ли: верю! И ни твоя физика, ни твоя химия меня не разубедят! Но оставим, я не люблю этих разговоров!..

Он волновался, и Владимир понял, что сделал ошибку, заведя этот разговор… И со смущенным взглядом подошел к Болотову.

– Да вы, дядя, не сердитесь… Это же простой философский спор! А вы уж и взволновались! Простите: больше никогда не буду!

Он протянул руку, которую Степан Васильевич, улыбаясь, пожал.

– Да я не сержусь! Но мне всегда больно, когда отрицают религию… Поверь, друг мой: я и постарше тебя, и больше тебя в жизни видел… И вот что я скажу тебе: какая бы религия ни была… какие бы дурные стороны она ни имела – тот народ, в котором она живет, не пропадет никогда!.. А вот когда исчезнет религия… когда потеряет народ своего Бога – пусть это будет даже идол, – грош этому народу цена и он исчезнет с лица земли! Это уже не раз доказывала история!

– Да я, право же, ничего… – оправдывался все еще смущенный Владимир.

– Бросим! Вот что: я пойду к себе… А если наши будут спрашивать, скажи, что я уже сплю!

Он пошел, не спеша, по лестнице наверх и скрылся там, за дверью, а Владимир прошел в глубину библиотечной и стал рыться в одном из книжных шкафов.

II

Минут через десять в библиотечную вошли Назаров и Дубовская. Они не заметили студента.

Дубовская, высокая, красивая женщина с гордым лицом аристократки сцены, великолепно одетая, вся в бриллиантах, весело над чем-то смеялась. За ней семенил ножками Александр Петрович, видимо рассерженный.

– Ха-ха-ха!.. – заливалась серебряным смехом артистка, облокотись спиной на стол. – Вы… ревнуете?.. Вы – Назаров!.. Который меняет женщин гораздо чаще, чем я – перчатки!.. Это забавно!..

Назаров сделал нетерпеливый жест.

– Послушайте, Надин… это уже слишком! Вы живете со мной… стоите мне безумных денег и, не смущаясь, на моих глазах, вешаетесь на шею какому-то дипломатишке!.. Я, наконец, требую, чтобы вы его оставили в покое!..

Сильно жестикулируя и негодуя, он заходил по комнате…

– А если мне нравится этот «дипломатишка»? – спросила иронически Дубовская, перестав смеяться.

– Что значит «нравится»? – остановился перед ней Назаров. – Вы влюблены в него?

– А хотя бы и так.

Он указал на себя.

– А… я?..

Она опять залилась смехом.

– Вы?.. О, вы совсем другое дело!.. Вы слишком стары, чтобы нравиться женщине, да еще такой шикарной, как я!.. ха-ха-ха!.. Но… но… – продолжала она, захлебываясь смехом – у вас много денег и вас можно терпеть!.. Я – артистка, мне нужны роскошь… бриллианты… хорошие наряды, и вы мне их даете!.. Впрочем… – прибавила она серьезно, пожав плечами, – если я вам дорого стою, вы можете от меня отказаться!

Назаров даже подпрыгнул.

– То есть, как отказаться?

– Очень просто: забыть ту улицу, на которой я живу! Вообще, Александр Петрович… – гордо выпрямилась она: – мне это все уже надоело!.. Вы слишком мещанин… слишком мелочны, чтобы принадлежать исключительно вам… Моим покровителем может быть только широкая натура!

Назаров бросился к её руке.

– Надин… дорогая… я пошутил!

– Ах, оставьте, – вырвала она руку, – вы мне противны!

Но он не отставал, с жалким видом ловя её руку. Смотрел на нее умоляющим взглядом…

– Послушайте, Надин… я пошутил… ей-Богу, пошутил!.. Правда, мне не особенно приятно, что этот будущий осел… виноват… посол… производит на вас такое впечатление, но… но если вы уж так хотите… пожалуйста!..

– Ха-ха-ха!.. Вы разрешаете?..

Он стал целовать её руки.

– Разрешаю… разрешаю!.. Но только, пожалуйста, не при мне!.. Ради Бога, не при мне, а то я ревнив!.. О, Надин… – прижал он её руку к своему сердцу: – если бы вы смогли не только брать у меня деньги, но… но иногда и любить меня!

– Вот еще чего захотели… – смеялась она. – Что же останется дипломату и еще некоторым?!. Ах, да… – вдруг вырвала она руку, – вы мне напомнили про деньги… Дайте мне, пожалуйста, тысячу рублей… мне завтра очень нужны!..

Назаров почесал в затылке…

– Вы же взяли у меня позавчера две тысячи…

– To было позавчера!.. Ну, да давайте, если вам говорят! – крикнула она повелительно.

Александр Петрович отвернулся, и, подобрав губы, стал рыться в бумажнике.

– У меня есть серии… возьмете? – вдруг обернулся он к Дубовской.

Она небрежно взяла деньги.

– Все равно!.. Сразу видно, что банкир: даже здесь не можете, чтобы не нажить. Ну-с… – бросила она серии в ридикюль, – а теперь пойду флиртовать с дипломатом! Ха-ха-ха!..

И с тем же смехом, с которым вошла сюда, – она выпорхнула из библиотечной, а Назаров закурил сигару и стал напевать шансонетку. И вдруг услышал легкий кашель за своей спиной. Обернулся и обомлел, увидев сына.

– Ты?.. Владимир?.. Здесь?..

Студент вышел на средину.

– Да, отец… я был здесь!

Когда Дубовская вошла сюда вместе с отцом, Владимир думал было выдать свое присутствие чем-нибудь, находя нечестным подслушивать. Но фраза отца, сказанная артистке: «вы живете со мной», заставила студента окаменеть. Он был уверен, последние полгода, что Дубовская любит только его, в чем артистка не раз его уверяла, позволяя за собой ухаживать и подавая ему большие надежды. И юноша сам любил ее и мечтал на ней жениться. И вдруг этот страшный удар…

У Владимира не хватило сил прервать всю эту сцену Дубовской с отцом и он выслушал ее до конца. Но теперь, когда артистка ушла, он, негодующий и оскорбленный, решил выйти.

Отец и сын стояли друг перед другом и вызывающе один на другого смотрели…

Назаров-отец был возмущен.

– Почему же ты не выдал чем-нибудь своего присутствия? – воскликнул он. – Ты, значит, подслушивал?

– Я не подслушивал, а… слышал! – холодно ответил сын.

– Это одно и то же!

– О, далеко не одно и то же! – криво улыбнулся студент. – Вы вошли так быстро, что я не успел опомниться… да, наконец, если бы я и выдал чем-нибудь свое присутствие, – было бы уже поздно: что Дубовская твоя любовница, я узнал с первых же твоих слов!..

Александр Петрович смутился. Он поправил галстук, сел и сказал с недовольным видом:

– Я, конечно, не буду оправдываться… Ты не ребенок…

Владимир стоял посреди комнаты и нервно потирал руки…

– Я никаких оправданий от тебя и не жду!.. Но… но это так ужасно!..

Он быстро повернулся и почти побежал по лестнице.

Александр Петрович вскочил…

– Владимир!.. Постой!..

Студент нехотя остановился…

– Не надо сейчас говорить со мной, отец!.. Я не могу говорить с тобой! – умоляюще сложил он руки.

– Нет, нет… одну минуту!.. Володя… ты того… – подошел старик к лестнице: – матери не вздумай сказать!..

Губы Владимира скривились судорогой, он махнул рукой и скрылся за дверью наверху…

Вошла Анюта. Она кого-то искала.

– Степана Васильевича… нет здесь? – спросила она Назарова.

Тот церемонно раскланялся и петушком подбежал к ней.

– Нет, Степана Васильевича нема! Но зато здесь есть… Александр Петрович! Разве это не все равно?..

Он взял девушку за руку, которую та слегка высвободила, и стал засматривать в лицо Анюты.

Та отвернулась…

– Вы все шутите, Александр Петрович! Нет, правда… Елизавета Васильевна просила найти Степана Васильевича…

Она повернулась и хотела было уйти, но Назаров опять схватил ее за руку и удержал.

– Постойте, минуточку!.. Анна Филипповна! Вы прямо жестокая девица… – начал он театрально. – Два года вы уже у нас живете… всем, так сказать, нашим богатством заведуете, а самого главного и не замечаете!

Анюта спокойно на него посмотрела.

– Я вас не понимаю!

Назаров молитвенно сложил руки.

– Да я же люблю вас, Анна Филипповна!.. Неужели вы этого не видите?!. Два года я пылаю к вам безумной страстью!..

Анюте сделалось и смешно, и противно. Ее уже неоднократно возмущал этот старый селадон, пристававший к ней при каждом удобном случае, но до такого цинизма, как сейчас, он не доходил. И девушка решила раз навсегда положить этому конец.

– Послушайте, Александр Петрович… – сказала она ему строго. – Как вам не совестно! Вы – женатый человек… у вас взрослый сын!

– Вот это-то и пикантно, мамочка! – спаясничал Назаров.

– Оставьте! Такие шутки меня оскорбляют! Какое вы имеете право, вот уже второй месяц, приставать ко мне с подобными намеками?!. Я вам не подавала повода, Александр Петрович!

Негодующая, она опять хотела уйти, но он снова удержал ее.

– Ну, простите… простите… я пошутил!.. Голубчик… Анна Филипповна… вы только Елизавете Васильевне…

– Да не скажу… не скажу! – перебила его Анюта…

Назаров сделал ей воздушный поцелуй и ушел к гостям.

Анюта стала подниматься по лестнице. На площадке она встретила Владимира. Студент был чем-то очень расстроен.

– Что, Степан Васильевич… у себя? – спросила его Анюта.

– Да! – ответил Владимир. – А он вам нужен?

– Его ищет Елизавета Васильевна…

– Так пройдите к нему… Вот что… – остановил он девушку. – Вы можете оказать мне услугу?..

– Пожалуйста!..

– Попросите сюда Надежду Федоровну!

Анюта вздрогнула.