Октябрь
Октябрь – и вещи уже на балконе совсем не сохнут;время кольцует, смеется, делает нас большими,и снова такая осень, что проще сдохнуть,чем отпустить со словами «но ты пиши мне».
Но ты пиши мне.Я буду фоток твоих охранником или вором,маячить по холоду нашей любимой Броннойи пальцами помнить пульс в углубленье горлаи то, что деревья ночные становятся морем.
Становятся моремна стенах, подушке и тихих спинах,Мосгаз с Мосэнерго дадут нам угля – согреться,какая холодная будет зима, мне уже противно,какая дурацкая будет весна, мне уже не спеться,
не спетьсяни с кем, как с тобой. И приходит нежить,«останься со мной» – это тоже совсем из техроманов, где по страницам немым кортежемшатаются фразы вроде бабочек в животе.
Бабочек в животах —не бывает. Там бьются вены, качаются лейкоциты,стучит наковальня желудка, скрипит напалмом.Я знала: мои ладони полны магнитом,а ты – железом. И нас срывает, и прямо на пол.
И прямо на полвсе падает с гулким грохотом, скрипом, лостом.Проверь меня временем, медными трубами, долгим стажем,на прочность и верность, на соответствие разным ГОСТам,поверь мне, что так еще не было. Так же – страшно.
* * *
Во Франции говорят, у каждой женщины должно бытьопасное черное платье,узкие запястья, выгоревшие волосы.Говорят, у каждой – должен быть муж, чтобы врать ему,в руках – платина, и бронза – в голосе.
Во Франции говорят: у тебя что, нет любовника?(следует переводить: ты что, никого не любишь?)Во Франции женщины челку стригут так ровно,чтобы она равнялась с линией железных крыш.
Во Франции говорят: ври, пока есть о чем,оставляй чаевые, гони на последние в Ниццу.Они улыбаются, щурятся до морщин – и солнце тутни при чем,просто им нравится чувствовать мышцы.
* * *
Имя твое впечаталось в губыФатально.Шепчу его даже во сне —В два удара по нёбу.Сжимаю и пальцы, и зубы,Чтобы не плакать.Когда ты – навстречу,Сердце ломает рёбра.Но чувствую прочно:Я не имею праваВрываться в твоё сознание.В кожу. В график.Как только признаюсь —Ты подаришь мне барабан,Чтобы я колонну возглавилаИдущих на фиг.
* * *
Вечера в театральных пабах.Швыряю грог в больное горло,Словно это люголь.Французский мужчинаС манерами изящной фабулыДля кинороманаПоправляет гольфы.
Мальчишка дышит руками,Извлекая из мехов аккордеонныхВсю соль и сладость.Я люблю тебя за ночь до встречи,Потому что она-таки будет.Такая радость:
Твоим «рядом» измучить зрачкиДо потери билета на поезд.Я не хочу уезжать,К вечеру потеплело и снежило.После
Французский бармен учтиво предложитВсе самолеты, маршрутки и корабли,А я промолчу – мои губы свело восторгомОт мысли, что знаю цвет твоего шабли…
* * *
что в твоих руках такое, чего нет в других,чему подчиняются пуговицы и рули,чем ты таким ворочаешь в моей грудичерные несгораемые угли?
что в твоем взгляде, откуда искры летят,и как мое сердце закрыто тобой в блокпост,и как ты внутри меня поместилась всяво весь человеческий рост?
что ты там делаешь, мне проще с ума сойти,что все перепонки зажало между костями,не иначе, как хочешь вон из меня уйти,путь прокладывая локтями.
что ты сказала, или не было ничего,почему мой врач не пришел за меня болеть,под глазами протерлось розовое сукно,а могло бы и заржаветь.
я не вижу полной картины, одни мазки,все расстроено и разрушено, коротит,просто приди, подуй на мои виски,там уже горит.
* * *
а любовь оказалась не опухоль, но киста —умереть от нее не решилась, лечить достало.по каким-то однако неведомым мне местамвремя чего-то по-своему здесь расставило.
и не видно края этому небытью, и мракокружает меня, раскалывает до бела,но, увы, я собака, меня натаскали так,и я за косяк цепляюсь, чтобы не прогнала.
и мои вторженья подобны насилию и грабежу,так и живу по инерции рядом и не по средствам,а что до соитий – так я ежедневно в нее вхожукаждым своим идиотским текстом.
Страницаиз80
СкороКнижный режим
