Это бизнес, детка

Чертовщина на Чёрных камнях

Мишка занырнул в тёмную воду, и через несколько секунд выскочил из реки, как пробка из бутылки, над поверхностью почти до самых пяток. Взлетел лихо, но ракетой, уносящейся ввысь, всё же не стал. Не дано. Первой космической скорости не хватило. И он, зависнув на мгновение над гладью, свалился в воду и замолотил руками, выгребая к нашему стойбищу. Я тоже был обескуражен, но понял, что произошло что-то совсем необычное, и что Мишка настолько взъерошен, что ему потребуется моя рука для помощи выбраться из воды на шершавую, как наждачка, поверхность. Я помог ему выскочить и не порезаться об острые сколы.

– Там чёрт! – возбуждённо выдохнул Мишка.

–Кто-о-о? – протянул я, крайне удивлённый его словами, потому как мы вышли с ним уже из возраста, когда верят в сказки.

Мне было пятнадцать, а моему закадычному другу Мишке – тринадцать .

– Чёрт, – вновь убеждённо брякнул Миха. – Вот с таким шарабаном. Чёрный весь!… Глаза огромные! – Он показал руками габариты "шарабана", и я бы сказал, что тот был размером с большущий таз.

Кто-кто, а уж я-то знал Мишку отлично: мы с ним крепко сдружились, когда ему было три года, а мне пять. Я, естественно, знал его как облупленного и мог ему доверять.

– Мих, а ты ничего не попутал?– беспокоясь за него, спросил я.

– Нет – отрезал Мишка, перестав клацать зубами – видимо, вода была для него слишком прохладная, – Говорю тебе – чёрт. Я нырнул, как упёрся ладонью дна, то открыл глаза, а он в меня уставился. Голова – во! – и руками показал размер бочонка. – Рот огромный, рога торчат, а глазищи как блюдца. Как будто ждал меня!

– Мишань, ну какие там черти? Может, показалось? Мы ж не детский сад. Ты ещё Бабу-Ягу вспомни… и водяного… Ладно бы, ещё сказал Домовой – эти хоть и взаправду существуют. Но они же не в реках живут, а в погребе… или на горище*. – Вообще-то, я ему всегда верил, и потому всё происходящее меня озадачило и основательно насторожило.

*горище – местный диалект – чердак частного дома.

Мишка спорить не стал, обижаться тоже; видимо, посчитал сейчас это совершенно неуместным, а просто сказал:

– А что спорить? Вот ты сам нырни, и увидишь, если оно ещё там!.. Я уже увидел. Мне хватило… Чуть не обделался…

Вообще-то, мы пришли купаться на Чёрные камни, а заодно Миха надумал поохотиться на рыбу и раков. Он это умел, и иногда занимался такой ловлей ради забавы, причём, порой, очень успешно. У него была специальная заточенная пика с приделанным к одному концу шнуром, которой он пронзал добычу, а другая сторона шнура была подвязана к ремешку на его теле. Это делалось, чтобы крупная и сильная рыба не вырвалась и не сиганула куда-нибудь в глыбь*.

*глыбь – местный диалект – глубина.

Чёрные камни – так в нашем районе называли участок берега у реки, протяжённостью около восьмисот метров, который сформировался из отвала местного металлургического комбината. Этими шлаками, какое-то время назад, может быть, лет тридцать-сорок, металлурги стали засыпать рукав, примыкающий к основному руслу реки, и, перегородив место их естественного слияния с притоком. Таким способом сталевары организовали для себя огромный каньон, длиной с десяток километров по всему бывшему рукаву, куда они могли в дальнейшем сбрасывать отработку – очень значительные объёмы отходов производства. Началось делаться всё много ранее до этого события, как мы с Михой в этот очередной раз настрополились* сходить покупаться на Чёрные камни.

*настрополились – подростковый жаргон, означает: наметили план, засобирались (сходить, съездить).

Впрочем, шлак от края воды уходил дальше в глубину, образовывая возле уреза глубокий обрыв. Цвет воды постоянно был очень тёмный, почти чёрный, потому что кораллов у нас "немае"(не водилось), а ничего другого, никакой другой водяной растительности, на шлаке расти не получалось. Может, лет через миллион? На осадочных породах? Но пока там было голи́мо*.

*голи́мо – подростковый сленг – в то незатейливое советское время слово имело значение – пусто: несёт смысл абсолютного отсутствия чего-либо.

С того времени, когда этот изначальный холм шлака, перегородивший устье притоки, наростился трудовыми усилиями завода в огромный искусственный отрог, местные жители оценили его достоинства. Раньше, на тот берег притоки, можно было перебраться только окольными путями по имеющимся в наличии дорогам и мосту. И весь этот путь проделать только лишь для того, чтобы добраться на другой, в общем-то, недалёкий, противоположный берег рукава. Маршрут составлял километров пять-шесть, общественного транспорта ходило мало, и все похождения занимали значительное время.

А как только этот перешеек появился, то пешком на тот берег пройти было всего метров восемьсот. Так что за долгие годы людьми была натоптана, а их башмаками подшлифована, вполне приемлемая широкая тропа понизу этой горы, ближе к самой реке. И поэтому шлак в месте этой самой тропы и на нескольких вытоптанных рыбачками площадках рядом с ней, был мелкой и спёкшейся крошкой. Колкой, конечно, но не столь опасной. А если подстелить что-либо поплотнее, то и вообще – просто класс полежать. А ночью и костерок развести. Там можно и загорать, и купаться, и рыбу ловить.

А вот вне тропы склон шлакового отвала оставался действительно опасным, так как его куски были с ребристыми сколами, большинство их имели размер с крупный щебень и до целых былдыганов и острокромких глыбин. К тому же, после дождя склон всегда был скользким. И если не знать о таком его коварстве, и пойдёт дождь, а ты, с какого-то шандараха* пропрёшься в гору, то можно было поскользнуться, и к тропинке доехали бы одни уши.

*с какого-то шандараха – подростковый сленг, синоним – с бухты-барахты, означает – беспричинно, бессмысленно, опрометчиво.

По этим двум причинам – сокращению окольного пути и хорошей рыбалке – это был важный и ценный участок прибрежной зоны.

Именно оттого, что вода зацвела, наш выбор пал на единственно возможный вариант, где можно ещё было купаться. Кроме того, потому как вода от массива каменистой породы непрерывно охлаждалась, то там была прохладнее, чем у остальных прибрежных участков. И она никогда не цвела, оставалась чистой и насыщенной кислородом. А рыба, когда в жаркую погоду зацветала река, часто шла к Чёрным камням, особенно крупная.

Вы вообще знаете, что такое "цветёт"вода? Это только красиво звучит – "цветёт". На самом деле там не цветёт, а поверхность поганится этаким толстым налётом маслянистой мазюки*, начиная от берега, и к середине реки метров на сто пятьдесят – двести. И лишь на середине, её, как правило, не было: в глубоких местах и в прохладной воде.

*мазюка – местный говор; противная, пастообразная, грязеподобная, органическая слизь.

Вода в глубоких местах, даже у поверхности на несколько градусов пониже, чем возле берега. Мазюка эта – на самом деле жижа: желеобразная, активно зелёная, и вылезти чистым из-за неё невозможно. Ты будешь как ярко-зелёный ужасный человечек, потому что сохнет эта грязь моментально, а вот потом, под обычным душем она уже не смывается:– надо усиленно и долго оттирать своё тело. Купаться несмотря на жару, в такой воде – удовольствия никакого!

Теперь вы, если хватило терпения ознакомится со всеми этими подробностями, то представляете, в каком месте мы с Михой в тот раз оказались на пресловутых Чёрных камнях. И, надеюсь, поняли, что там сразу, уже всего на метр от берега, глубина составляла метра два, а если вперёд отплыть ещё на метр и занырнуть, то все четыре. Зато там вода чистейшая.

После Мишкиного предложения пришлось взять паузу для обдумывания. Как мне показалось, думал недолго, примерно столько же, как сейчас быстро рассказал всю эту предысторию. В итоге, я сразу понял:– «А что там думать?» Своё лицо в глазах друга я потерять не имел права!

– Да пожалуйста! Вопросов нет! – ответил я. – Ты со мной?!

– А надо?.. Попробую, – понуро согласился Мишка, – и взял свою острую пику в правую руку.

Мы нырнули.

В реках, даже в самых чистых, видимо, присутствует какая-то взвесь, которая, как мелкий сор, раздражает глаза. Во всяком случае, есть такое личное ощущение. И оттого, если любишь это делать и часто ныряешь, то по привычке открываешь глаза, уже тогда, когда достигнешь дна, чтобы оглядеться. (Естественно, это когда ты заныриваешь без специальных очков или маски. Но к чему они нам, выросшим на воде, эти причиндалы*?)

*Причиндалы – устройства, приспособления, части тела, в зависимости от контекста.

Быстро коснувшись дна, я открыл глаза и… вздрогнул от неожиданности. Прямо на меня широко смотрели чьи-то крупные бусины нечеловеческих зрачков на огромной морде невнятной конфигурации (без специальных очков для ныряния, видимость на удалении в полтора-два метра не очень чёткая, и объекты в воде проявляются в некотором роде силуэтно). Смотрели они беззлобно, скорее – безэмоционально, но, ёксель-моксель*, совершенно осмысленно.

*ёксель-моксель – просторечный оборот, фразеологизм, имеющий в первую очередь эмоциональное, прикладное значение и выражающий в зависимости от контекста, в данном случае крайнюю форму удивления.

Мишка тоже, как я заметил, вздрогнул, но, памятуя, что нас теперь под водой двое, стиснул себя силой воли, и аккуратно, на вытянутую с пикой руку, приблизился к морде. Я тоже крайне осторожно, чтобы никого в этой комбинации не спугнуть, по́дался поближе.

Существо, конечно, было впечатляющим. То, что Мишка принял за рога, были какие-то отростки по бокам морды, сантиметров по двадцать, может тридцать. Они тянулись вверх и гипнотически мерно колыхались. Голова и впрямь была с таз, а то и больше. Тут Мишка не соврал… А то ведь он иногда имел привычку доводить информацию в традиционной рыбацкой подаче. Но тут даже поскромничал. Голова, если это была она, и в самом деле была размером с корыто.

Уколол ли он её? Нет, конечно! Для такого у него не хватило безрассудства, что, впрочем, может и хорошо. А лишь коснулся этого подводного жителя своей пикой.

Мишка, набравшись решимости, дотронулся до чудища… Моментально существо встрепенулось, разверзло, как бездну, пасть, в которую могли поместиться сразу две Мишкины головы. А то и он сам мог бы всосаться в эту пасть по пояс (а где по пояс, то там и полностью), и тут же это речное чудовище резко захлопнуло этот свой бункер. Это можно было оценить как явную демонстрацию возможностей, которые не стоит игнорировать.

Как в сказке – "к нам задом, а к лесу передом"(или как там это было) – оно развернулось стремительно и энергично, но одновременно даже несколько вальяжно. Чуть замерев, исполин филигранно махнул возле самого Мишкиного носа своим хвостом, и, даже не отвесив ему заслуженного за бестактность "леща", эта двухметровая "колоша"стремительно исчезла в чёрной глубине.

Это был сом. Сом с большущей башкой, метра два – два с половиной длиной, и весом, наверно, килограмм сто. Пока он замер перед тем, как исчезнуть, я сумел сообразить, кто это, и сам прикоснулся к нему. Рука непроизвольно потянулась и погладила его мускулистое тело.

Мы оба прытко вынырнули на поверхность: срочно нужно было даже не вздохнуть – всосать воздух. Заворожённые зрелищем, совсем не заметили, как моментально пролетело время под водой, и с ним весь внутренний запас кислорода. Сомяра исчез очень вовремя, дав нам возможность возобновить дыхание.

Я, конечно, знал байки про стокилограммовых сомов, но никогда их не видел. Слышал, правда сказать, только от тех, кто сам от кого-то слышал, кому якобы можно верить. Но полагал, что это, скорее, обычные рыбацкие россказни. А тут я сам видел, своими глазами, и сам коснулся этого величественного речного красавца. Потрясающе! Такой прилив эмоций, и, наверно, счастья! Счастья жизни, счастья соприкоснутся с чудом или легендой.

Мы выбрались на берег.

– Ты видел!.. Ты видел!! – перебивали мы друг друга, – Ух ты! Вот это да! Скажи кому – не поверят!

Мишка почти сразу сообщил, что он уже накупался и можно трогать обратно. (Ну конечно, а как же иначе? Другого, что ли, от всего этого чего-то было ждать? Да тут моментально накупаешься, если с самим чёртом придётся искупнуться, хотя пусть Михе это и померещилось только).

Предложение было сделано очень вовремя, потому как я ощущал то же самое желание.

– Ну что, пошли домой? – была озвучена идея кем-то из нас. И мы, одевшись, отправились к себе до дома (мы с Михой были соседями, и наши дома стояли через дорогу метрах в пятнадцати друг от друга).

Как я сейчас понимаю, нас вело провидение.